Славяне: происхождение и расселение на территории Беларуси - Эдуард Михайлович Загорульский

Из своей второй, дунайской, родины славяне позже разошлись по земле и «прозвались именами своими, где кто сел на каком месте». Русская летопись положила начало концепции дунайской прародины славян, которую разделяли многие известные историки.

Делались попытки определять место славянской прародины или, во всяком случае, место их древнейшего пребывания на основании анализа первых известий о различных народах, которые содержатся в трудах античных авторов. Так, очень привлекательной оказалась идея о возможно славянском характере Геродотовых невров.

Наиболее солидные усилия в поисках славянской прародины были осуществлены лингвистами, использовавшими различные методы, включавшими анализ зооботанической лексики, топонимического материала, данных о языковых контактах и др.

Основываясь главным образом на материалах лингвистики, исследователи разработали два основных варианта нахождения прародины славян. Одни отдавали предпочтение восточной локализации прародины, другие — более западной.

В основе первой версии — более восточной (ее называли днепровской) локализации прародины славян лежал так называемый «буковый фактор». Утверждалось, что название дерева «бук» было заимствовано славянами у германцев. Из этого делался вывод, что славяне жили за пределами зоны произрастания этого дерева. Восточной границей зоны бука считали линию Кенигсберг (Калининград) — Кременчуг — Одесса.

Следовательно, и славянская прародина должна была находиться к востоку от этой линии.

Этот аргумент как решающий до сих пор широко используется сторонниками восточной локализации славянской области. Так, М. И. Артамонов в одной из своих работ, посвященных расселению восточных славян, ссылается на этот тезис как аксиому, не требующую доказательств.

Между тем известно и другое. Граница распространения бука, как и вообще характер растительности, зависит от особенностей климатических периодов. А поскольку в послеледниковое время сменилось несколько климатических периодов и они сильно отличались друг от друга, то менялись соответственно и растительные зоны. Установлено, что 2500 лет назад восточная граница бука проходила в районе Эльбы, а в неолите (V—III тыс. до н. э.) она располагалась еще западнее.

Следовательно, если и привлекать буковый аргумент в поисках славянской прародины, то нужно ориентироваться не на современную границу его распространения, а на ту, которая была во время формирования славянского этноса. Иными словами, нужно точно определить время возможного заимствования славянами этого названия.

Однако и сама идея о заимствовании в славянских языках термина «бук» из германского и среди специалистов принимается далеко не всеми. По мнению польского филолога Брюкнера, первым всеобщим названием бука было «grabb», «grabzb».

Если предположить, что и у славян какое-то время это дерево было известно под таким именем, то «буковый аргумент» как индикатор западной границы славянской прародины отпадает сам собой. Можно говорить лишь о характере славяно-германских языковых взаимодействий и объяснить, почему славяне отказались от своего прежнего названия этого дерева.

Второй лингвистический аргумент в пользу восточной локализации славянской прародины лингвистически обосновывался, в частности, Ф. П. Филиным. По его мнению, в общеславянском языке отсутствовали слова, которые характерны для жителей приморских областей. В языке ранних славян не было названий морских животных, рыб и растений. Не было, как он думал, и слова, специально обозначавшего море. Хотя его предположения о появлении в славянском термина «море» не представляются убедительными, общий вывод исследователя о месте славянской прародины достаточно категоричен: она, по его мнению, «по крайней мере, в последние столетия их истории», находилась в стороне от морей. Пояснение о времени, к которому относится его вывод, крайне существенно. Сам Ф. П. Филин вынужден был признать, что ничего позитивного на вопрос, где находилась прародина славян в первой половине I тыс. до н. э. и раньше, он предложить не может. К сожалению, некоторые исследователи, взявшие на вооружение тезис Филина о локализации славянской прародины вдали от морей, почему-то оставляют без внимания это пояснение.

Вопрос о морской терминологии, вероятно, нуждается в дальнейшей проработке. В свое время ошибочно отрицалось существование в общеславянском и терминологии, связанной с горным ландшафтом. Следует также учитывать возможность расхождения семантики слов в родственных языках, примеры чему имеются и в славянских языках. Древнеевропейские мигранты были преимущественно скотоводами. Приморский образ жизни, морской промысел, хотя, возможно, и имели для них какое-то значение, но, вероятнее всего, только для тех групп, которые оказались на побережье или вблизи от него. Не исключено, что у них сформировалась соответствующая терминология на базе субстратных языков, которая не получила всеобщего распространения, что вполне естественно для условий первобытного общества с его натуральным хозяйством и слабым развитием межплеменных связей. Можно также предположить, что, будучи в последующее время оттесненным от побережья, славяне могли многое утратить из древней морской терминологии, а позже воспринять ее вторично из других языков.

Противоречат выводу о восточной локализации славянской прародины и данные о языковых контактах, о чем уже частично говорилось.

Нельзя не учитывать того обстоятельства, что поиски прародины славян на территории Восточной Европы в значительной степени были инициированы как «патриотическими соображениями», так и глубоко укоренившейся в сознании многих исследователей априорной идеей о позднем приходе славян в Центральную Европу в период Великого переселения народов, хотя никаких прямых исторических свидетельств на этот счет не существует. Эта идея активно муссировалась немецкой историографией. Это заблуждение не миновало и крупных славистов.

Известно, что топонимика Германии вплоть до Эльбы насыщена славянскими гидронимами. Большинство германских историков утверждали, что славяне вышли к Эльбе в процессе своего расселения с востока после того, как оттуда ушли германские племена. Традиционная немецкая школа датировала этот приход очень поздним временем, чуть ли не VIII в. н. э.

Мнение о позднем приходе с востока славян в Центральную Европу разделял и выдающийся чешский славист Л. Нидерле. Однако он несколько «старит» это событие и относит его к первым векам нашей эры и, противореча самому себе, не исключает более ранней даты. Так, признавая важность букового фактора для определения места славянской прародины, Л. Нидерле тем не менее полагал, что уже до нашей эры неразделенные славяне (периода своего единства) могли на западе достигать Вислы, и в этом явно просматривается его непоследовательность, не исключает возможности расселения их в конце II тыс. до н. э. до самой Эльбы. Все зависит, как он думал, от того, удастся ли археологам доказать славянскую принадлежность «полей погребений» лужицко-силезского типа.

В поисках славянской прародины Л. Нидерле обращается к гидронимическому материалу, пытаясь выделить в Европе область со славянской гидронимической номенклатурой. При этом он справедливо замечает, что материалы эти не бесспорны и сложность в их