У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

требовать принесения присяги от людей, духовно не возродившихся, что означает, что мы вступаем в отношения с человеком, еще не укрепившимся в вере в Бога, а следовательно, вынуждаем его произносить имя Бога всуе. Уильямс был выслушан в присутствии всех священников и весьма убедительно опровергнут. М-р Эпдикотт вначале придерживался того же мнения, но дал себя переубедить» (У, I, 149). Переубедили ли Уильямса? Судя по тому, что произойдет с ним дальше, нет.

Упомянув о новом столкновении магистрата с Уильямсом, мы подошли ко времени работы перевыборного Общего собрания, состоявшегося в Ньютауне 6 мая 1635 г. Именно тогда вывели Эндикотта из числа ассистентов, а Дадли лишили поста губернатора. Первый пострадал из-за истории с флагом. Эта же история, как уже говорилось, могла сыграть роль и в падении Дадли. Но не только она. Дадли, некогда восстававший против деспотизма Уинтропа, оказавшись на его месте, проявлял те же качества, но при значительно меньших сдержанности и уме. Заместителем Дадли был Людлоу. Тот самый Людлоу, который когда-то пришел в ярость, узнав о требовании фрименов восстановить права Общего собрания. Не изменил своих взглядов он и теперь. Хотя магистрат прочил его в губернаторы, он был выведен собранием даже из числа ассистентов: «Частично потому, что народ хотел осуществлять свою абсолютную власть, а частично потому, что заместитель губернатора в ряде речей отрицал законность избрания (нового. — Л. С.) губернатора, ссылаясь на то, что депутаты от поселков заранее, еще до собрания, договорились избрать определенного кандидата. Его доводы подверглись обсуждению, и выборы признаны законными» (У, I, 149).

Претензия «народа» на абсолютную власть была неприятна автору приведенных строк тем более, что он сам едва не остался за пределами магистрата. Стоутон вспоминал: «…м-р Уинтроп получил очень много голосов против как кандидат в губернаторы (этого хотели некоторые) и как кандидат в ассистенты… Он потерял большую долю того почитания, которым располагал… Я слышал, как некоторые говорили, что они голосовали против него не просто потому, что не хотели видеть его членом магистрата, но потому, что хотели предостеречь его таким образом, чтобы он посмотрел на себя более критически. Он, конечно, выдающийся человек, но человек, а потому некоторые говорят, что они боготворили его, и теперь признаются в своей ошибке»[250].

Новым губернатором стал «сквайр Джон Хейнс» (упоминавшийся «богатый джентльмен», прибывший на «Гриффине»), его заместителем — «сквайр Ричард Беллингхэм», а ассистентами вместо выбывших — «м-р Гаф» и «м-р Даммер» (как мы помним, владелец первой водяной мельницы). Иначе говоря, фримены дали понять, что не желают терпеть неограниченное самоуправство магистрата, самоволие отдельных его членов. Однако на «абсолютную власть» они не претендовали. Они по-прежнему оставили ее в руках «аристократов». Последние, по крайней мере только что избранные, учли необходимость считаться с настроениями и позицией фрименов. Выступивший с речью Хейнс постарался заверить, что новые члены магистрата будут внимательны к нуждам «народа», «придавленного в последнее время общественными поборами и работами, от которых особенно страдали самые бедные» (У, I, 150).

Не удовлетворившись подобным заверением, депутаты настаивали на необходимости кодификации имевшихся законов и на составлении новых, которые охватывали бы все основные стороны жизни поселенцев. Они прямо говорили «о большой опасности» для колонии, исходящей от членов магистрата, которые «из-за отсутствия определенных законов во многих случаях могут действовать по своему произволу». Собрание постановило создать специальный комитет для составления законов «наподобие Великой Хартии Вольностей», с тем чтобы после рассмотрения их несколькими священниками и Общим собранием они стали «основными законами» (fundamental laws) колонии (У, I, 151). Если вспомнить рекомендации мартовского собрания, то можно убедиться в том, что фримены обретали голос и силу.

Ранее говорилось о ныотаунцах, желавших переселиться на р. Коннектикут. На майском собрании 1635 г. подняли вопрос о переселении некоторые жители Ипсуича, получившие разрешение осесть на месте, которое назвали Ньюбэри. Добились права покинуть территорию своих старых поселений часть жителей Уотертауна и Роксбэри на условии, что они останутся под властью «здешнего правительства». «Причиной их желания переселиться, как и жителей других поселков бухты, является растущая теснота в этих поселках и рост поголовья стад», — замечал Уинтроп (У, I, 151). Замечание его совершенно справедливо, но дело было не только в этом.

«Аристократы», как правило, не переселялись. Ведь это они завладели лучшими и обширными землями, располагали наибольшим числом домашних животных. Это они заняли в старых поселках почти все важные посты. Главным образом их пользе служил закон об обязательной оплате из общественных средств выборных должностей в магистрате, суде, поселках[251]. Это им выгоднее было жить у моря, а не в глубине страны, так как в их руках находилась торговля (У, I, 152)[252]. Хотя Э. Джонсон имел в виду частный случай[253] и своей целью ставил прославление пуританских добродетелей, скажем его словами, придав им общий социальный смысл: «…бедный народ заселил неуютную пустыню, мужественно преодолевая, с Божьей помощью, большие трудности и тяжело работая, имея в своем распоряжении средств меньше, чем у кого бы то ни было для той же цели»[254].

Майское собрание 1635 г. — яркий пример действия механизма буржуазного общества в своего рода лабораторных условиях. В Массачусетсе этот механизм создавался в условиях почти полной независимости от внешних воздействий и некоторой свободы от влияния старых духовно-нравственных традиций, преодолеваемых идеологией пуританизма, в котором религиозная традиция, одна из самых стойких в людях, была преобразована в соответствии с потребностями буржуазного общества. Механизм заключался в сочетании господства имущих, с одной стороны, и демократии — с другой, в сочетании, которое делало имущих власть имущими, а демократию способной влиять на ход общественных дел, но ограниченной различием правового статута колонистов (фримены, другие свободные поселенцы, сервенты); имущественным неравенством («собственники», «поселенцы», «чернь»); религиозно-нравственными представлениями (пуританизм, в частности его государственно-правовые идеи).

То был результат зарождавшейся классовой борьбы в возникавшем буржуазном обществе[255], борьбы, в определенной мере затемненной специфическими условиями формирования классов в Массачусетсе того времени, когда землю получали или могли получить, пусть в небольших размерах, даже бедные свободные поселенцы, когда на получение ее в будущем уповали даже сервенты, когда не исключена была, хотя и затруднена, возможность стать фрименом, когда наличие незанятых земель открывало путь к переселению (т. е. к той же земле и статуту фримена), когда в критический момент укрытием мог служить лес и счастливым спасением — гостеприимство индейцев.

При всем при этом в Массачусетсе все явственней обнаруживалась тенденция к разделению общества на крупных землевладельцев, эксплуатировавших чужой труд, производивших продукты и товары не только для потребления, но также для сбыта и получения выручки,