Английская буржуазная революция - Владимир Михайлович Лавровский
Поиски «своей», а следовательно, «истинной веры» толкали представителей этих низов из конгрегации в конгрегацию, из секты в секту. Отсюда тот столь пугавший пресвитериан религиозный разброд в стране, который полностью обнаружился только с началом гражданской войны.
Пока же господствовал абсолютизм, этот разброд проявлялся в виде бесконечного дробления конгрегаций, распада одних и возникновения других, в распространении всякого рода мистических и сектантских учений, проникавших в Англию преимущественно из Германии, Голландии и Франции.
Таким образом, именно в этот период формировались в народных массах те формы идеологии, которые в последующую эпоху проявились в расцвете сектантства, который был в свою очередь лишь симптомом социально-политической радикализации этих масс.
Расцвет сектантства и образование демократического крыла революции — две стороны одной и той же медали.
Сектантство 30–40-х годов было живым процессом выработки народной идеологии революции, предвестником приближавшегося общественного переворота. Эта идеология рождалась в весьма туманных формах, контуры ее были еще неясно очерчены.
Об интенсивности этого процесса можно судить хотя бы по числу тех сект, которые пустили корни на английской почве уже к моменту открытия Долгого парламента: баптисты, милленарии, социнианцы, рантеры, фамилисты, сикеры и множество других.
Определение принадлежности к той или иной секте было весьма затруднено, так как их учения во многом тесно соприкасались и переплетались. Современники делали это скорее по случайным признакам, по внешнему сходству взглядов, чем по реальным связям данного лица с той или иной сектой.
Поэтому и задача исследователя истории раннего сектантства заключается не в том, чтобы пытаться проследить историю каждой секты в отдельности, начиная с того момента, когда учение той или иной из них было занесено в Англию, а в том, чтобы, установив важнейшие черты их учений, попытаться ответить на вопрос: почему именно в сектантстве черпало свое идеологическое оружие левое, наиболее радикальное крыло революции.
Большинство из перечисленных выше сект основывалось на мистических учениях и поэтому было крайне враждебно рациональной теологии Кальвина.
Их распространение являлось ярчайшим свидетельством роста религиозного и политического радикализма масс, важнейшим фактором в утверждении принципа веротерпимости и свободомыслия.
Место кальвиновского догмата о предопределении в их проповеди заняло учение о всеобщем искуплении и «оправдании».
Мистическое представление о присутствии Христа в душе каждого человека, о боге как универсальной сущности добра, об универсальном «божественном элементе» в человеческой природе невозможно было совместить с «осуждением» большей части человечества, поэтому в сектантских учениях гнев господний сменялся беспредельной любовью, «дети греха» стали «детьми света», «духовная исключительность» уступила место «духовному братству», место «спасенных» и отверженных заняли люди, «любящие бога» и «ненавидящие его».
Более того, сектантские учения в деле «спасения» отдавали явное предпочтение бедняку перед богатым. Только душа бедного, проповедовали, например, фамилисты[132], обращена к богу, открыта «благодати», сердца же богатых отвращены от бога, они любят не его, а свое богатство, славу, почет. Гордыня мешает им видеть бога, они глухи к его голосу.
Добро и зло, бог и сатана, спасение и осуждение — все эти основные понятия веры трактовались в социальном плане и получали ярко выраженную этическую окраску, что воочию свидетельствовало о попытке народных низов сформулировать свое собственное миропонимание и общественные идеалы в противовес буржуазно-дворянской реформации пуританизма.
Таким образом, именно в недрах сектантства произошло самое последовательное и решительное уравнение людей перед богом, а следовательно, и на земле все получили одинаковую надежду на спасение и равные основания надеяться; «милосердие божье» стало всеобъемлющим и доступным всем; никто против своей воли не мог быть лишен «благодати».
Сектантство сделало значительный шаг вперед в учении «об источнике веры» и путях познания «истины».
Если пуританизм выдвигал на первый план «слово божье, открытое в писании», то сектантство в соответствии с учением мистиков настаивало на духовном восприятии «истины» и, следовательно, ставило «внутреннее» слово выше «внешнего», «бог» воспринимался только «душой».
Одним словом, истина для сектантов была не вычитанной мудростью, а внутренним светом, носителем ее мог стать каждый и прежде всего тот, за кем ее никогда раньше не признавали, кого считали «слепым», «беспомощным», «легкой добычей дьявола» (т. е. бедняк).
Наконец, сектантство совершенно изменило самое понятие церкви и принципы церковной организации.
Вместо церкви «видимой» мистики выдвигали церковь «невидимую»: «Бог обитает не в храмах, воздвигнутых руками человеческими, а в сердцах людей». Это — чисто духовная церковь, свободная от каких-либо внешних форм и обрядов, церковь как добровольное сообщество одинаково верующих людей, не знающая готовых молитв. В ней царит слово «живого откровения», читается не мертвая, «книжная», а «живая библия».
В ней нет места для теократической власти «лживых пастырей», столь повинных в «духовной нищете» народа, здесь «пророчествуют духовные братья» — те, кого «осенило провидение».
Проповедники не должны полагать, что они единственные обладатели истины; портные, рыбаки, мясники, повара и даже забитые женщины тоже признаны к тому, чтобы быть выслушанными; не исключено, что истина может раскрыться именно устами самых невинных и неискушенных». «Кто знает, кого изберет господь для открытия истины».
Результатом этого могла быть лишь крайняя демократизация религии — церковь, отбросившая все внешние атрибуты веры, внешние формы благочестия, церковь, не знающая власти, организации, иерархии, священников, литургии, обрядов.
Церковь превращалась в не связанный никаким человеческим авторитетом живой процесс познания истины, вера переставала быть знанием, учением, формой культа. Это была внутренняя, духовная сущность человека.
Таков был результат радикализации пуританских идей в связи с их распространением в массах.
Естественно, что основанные на таких принципах секты должны были стать горячими поборниками веротерпимости и рассадниками свободомыслия.
В этом отношении весьма характерна проповедь социнианцев[133]. Они учили, что каждый должен искать истину самостоятельно и никто не может порицать результат поисков, если они расходятся с мнением других. Человеческая власть не может диктовать в делах веры, здесь нет места авторитетам, непогрешимости, принуждению, ибо божественная сущность заложена в природе человека. Дух не должен знать господина, он свободен. Кто желает доискиваться истины, тот должен разрешить различие мнений. Как вывод провозглашалась широчайшая веротерпимость в рамках христианства, которое должно свестись к некоторым фундаментальным положениям.
Весьма близкой к социнианцам была проповедь анабаптистов[134].
Если англиканская церковь, учили их «апостолы», не является истинной церковью, то ее таинства ничего не значат, следовательно, и совершенный ею обряд «крещения» силы не имеет и к христианству не приобщает. Отсюда только тот, кто
