Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

при рассказе о церемониях во время приемов следовал тому порядку, в каком протоколы хранились в архиве ... Таким образом, указание на IV индикт играет роль общей датировки следующих далее документов» (Литаврин, 1981в, с. 140; он же, 1981а, с. 180). Но ведь перед нами не просто копии с дипломатических протоколов или выписки из них, а текст, уже в достаточной степени препарированный, как то видно из неоднократных перекрестных отсылок типа «все было в соответствии с описанным выше приемом» и т. п. Зная манеру работы Константина над обрядником (о которой шла речь выше), естественно думать, что приложение к «формульной» части главы II, 15 — это нечто вроде заготовки со сведениями о прецедентах, на основе которых автор намеревался «абстрагировать» новые нюансы церемониала, но по какой-то причине не смог (не успел?) этого сделать. Во всяком случае, мы имеем дело не просто с иллюстративным материалом, который нетипичен для Константина и в других местах, а с характерными примерами, когда протокол развернулся с наибольшей полнотой, т. е. создал максимум различных прецедентов, либо вследствие своей экстраординарной торжественности, как в случае с «друзьями-сарацинами», либо вследствие необычности самих обстоятельств — приема женщины-архонтиссы, в котором пришлось потому участвовать женской половине царствующего семейства и двора. Для таких целей, конечно же, никак не подошел бы просто любой годовой комплект протоколов из архива, тем более что его, вообще говоря, и нет: даже если прием «испанов» относить к 946 г. (а это, как мы помним, маловероятно), все равно на время между приемами тарситов, с одной стороны, и Ольги и «испанов» — с другой, приходится начало следующего индикта (1 сентября). Тем самым, IV индикт в заголовке о первом приеме тарситов в любом случае не может относиться ко всем приемам и играть роль их общей датировки. Эту трудность видит и Г. Г. Литаврин, но считает, что аргумент с троном Феофила дает право решить вопрос и предпочесть 946 г. 957-му (Литаврин, 1986б, с. 51). Но так ли весом и бесспорен этот аргумент? В самом общем плане сомнения в его доказательности уже высказывались (Obolensky, 1990, р. 149; Featherstone, 1990, р. 304, 306, not. 20; Kresten, 2000, s. 9, Anm. 22); рассмотрим вопрос более детально, развивая уже излагавшиеся нами соображения (Назаренко, 1989а, с. 74-76; он же, 1995а, с. 156-159).

Предположим, что исследователь прав и императрица сидела за обедом в честь Ольги на одном троне со своей невесткой. Пусть даже такое соседство и не было физически стеснительным благодаря возрасту первой жены Романа II и величине трона — все же невольно возникают сомнения относительно того, насколько оно совместимо с известной чинностью византийского дворцового этикета. Оно было бы естественно только в одном случае — если бы трон Феофила был двойным. Такую возможность Г. Г. Литаврин отклоняет со ссылкой на миниатюры к Мадридскому кодексу хроники Иоанна Скилицы, на которых император Феофил не единожды изображен сидящим на одноместном троне (Литаврин, 1981б, с. 45, примеч. 92). Однако даже с учетом последней достаточно ранней датировки Мадридской рукописи серединой XII в. (Wilson, 1978, р. 209-219), которая принята специалистами (Фонкич, 1981, с. 229-230), и в предположении, что миниатюры ее всего лишь копируют иллюстрации в оригинале Скилицы конца XI в. (Weitzmann, 1975, р. 45), трудно быть уверенным, что изображения на миниатюрах с точностью воспроизводят соответствующие реалии. Применительно же к трону Феофила это почти наверняка не так, поскольку на всех трех миниатюрах с изображением Феофила, вошедших в издание А. Божкова, известный император-иконоборец показан сидящим на разных тронах (Божков, 1972, с. 41, 43, 46, илл. 14, 15 [верх], 16). На условность иллюстраций к Мадридскому кодексу по крайней мере в данном отношении указывает и то обстоятельство, что трон Льва VI (886—912), на одной из миниатюр показанный в качестве двойного (для Льва и его соправителя Александра), на другой представлен как одноместный (там же, с. 74, 77, илл. 38, 39).

Однако допустим все же вслед за Г. Г. Литавриным, что трон Феофила был одноместным; допустим также, далее, что «золотое кресло» (χρυσoν σελλίον), на котором жена Романа II сидела во время приема Ольги, было слишком низким, так что остаться на нем за столом было нельзя — причем низким не в силу возраста семилетней Берты-Евдокии, а, как полагает Г. Г. Литаврин (1989а, с. 83), в соответствии с рангом сидевшей на нем жены соправителя по сравнению с рангом императрицы-августы. Все равно трудно представить себе, что во дворце не нашлось подходящего кресла, достаточно высокого для того, чтобы супруга одного из василевсов чувствовала себя удобно за столом. Дело в том, возражает Г. Г. Литаврин, что она не могла сидеть в любом кресле, а только на троне, каковым и было, в частности, «золотое кресло». Пусть даже историк и прав, считая, что всякий член императорской фамилии (о том, что жена Романа II скорее всего еще не была коронована, пойдет речь ниже) при всех обстоятельствах непременно должен был восседать на троне. Но ведь, во-первых, и в разнообразных тронах во дворце недостатка тоже не было: кроме прямо поименованных в главе II, 15 тронов Соломона, Феофила, Аркадия (395—408) и св. Константина (324—337), здесь бегло упомянуты «остальные царские троны» (οι λοιποι βασίλειοι θρόνοι), стоявшие в Хрисотриклине (Const. De cerim., p. 587.9). Мы не говорим уже о том, что и низкий трон можно было сделать выше — например, с помощью подушек, которые, кстати говоря, часто изображались в качестве атрибута тронов в византийской иконографии. И совсем уж непонятно, почему невестка августы, не имевшая права, согласно Г. Г. Литаврину, сидеть с ней даже на одном уровне во время приема, могла, тем не менее, помещаться на одном троне с императрицей во время последовавшего затем обеда? Здесь наш оппонент явно вступает в противоречие с самим собой. Во-вторых, надо заметить, чтo отождествление «золотого кресла» и «трона» (θρόνος) никоим образом не согласуется со словоупотреблением Константина: эти термины у него четко разделены, причем не только при описании приема Ольги женской половиной императорского семейства. Так, в том же Большом триклине, кроме трона Соломона, были установлены «золотые кресла» (в конхе на юг от трона Соломона: ibid., р. 567.10-11), сидя в которых Константин VII и Роман II принимали, например, тарситов 30 августа перед приемом посла Сайф ад-Даулы (ibid., р. 593.5-17). Достойно внимания, что во время приема эти «золотые кресла» стояли уже не в конхе, а «посредине Большого триклина» (μέσον του μεγάλου τρίκλινου), τ. е.