Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Иногда читателю предоставлено путем умозаключений устанавливать, где во время того или иного даже официального приема восседал император. Об умолчании о троне Константина VII во время второго приема тарситов уже говорилось. Другой пример — весьма краткое описание первого приема Ольги Константином VII 9 сентября. Из того, что прием происходил в Большом триклине[10] и что «все было в соответствии с описанным выше приемом»,[11] можно заключить, что император сидел на Соломоновом троне.
При описании клиториев мы, как правило, вообще остаемся в неведении, на каких тронах сидели царственные особы: во время первого обеда с тарситами (ibid., р. 584.24-585.19), на обеде с ними же в Триклине Юстиниана 9 августа (ibid., р. 592.2-19), на совместном обеде с тарситами и послом Сайф ад-Даулы 30 августа (ibid., р. 594.3-14), во время беседы правящего семейства с киевской княгиней 9 сентября после официальных приемов последней раздельно императором и императрицей (ibid., р. 596.17-20), на десерте после обеда с Ольгой 9 сентября (ibid., р. 597.16-598.2), наконец, на обеде в честь Ольги в Хрисотриклине 18 октября (ibid., р. 598.2-12). Более того, есть случаи, когда автор не считает нужным упомянуть даже о том, кто же именно из членов императорской фамилии участвовал в приеме. Так, неясно, был ли Константин VII один или в присутствии соправителя Романа II на клитории с тарситами и послом Сайф ад-Даулы или на клитории с русскими послами после первого приема Ольги, в то время как сама княгиня обедала с императрицей и невесткой (ibid., р. 597.7-16). В последнем случае, как и при описании обеда с тарситами 9 августа и русскими послами — 18 октября (ibid., р. 598.2-4), источник говорит о василевсе в единственном числе (имея в виду Константина VII), хотя, исходя из того, что на проходившем одновременно обеде императрицы с Ольгой присутствовала жена Романа II, следовало бы думать, что и сам Роман должен был участвовать в церемонии.
И еще один пример, противоречащий слишком категорическому, на наш взгляд, выводу Г. Г. Литаврина относительно трона Феофила. Во вводной части к главе II.15, где идет речь об элементах церемониала вне связи с тем или иным конкретным приемом, «когда государи восседают на Соломоновом троне», говорится не об одном троне, т. е. троне Соломона (как следовало бы ожидать, если видеть здесь просто обобщенное описание приема), а о тронах: государи «садятся на троны» (καθέζονται επι των θρόνων) и «сходят с тронов» (κατίασιν απo των θρόνων) (ibid., p. 567.19, 570.4). Если множественное число «государи» (οι δεσπόται) позволительно было бы объяснять тем, что Константин-де (или его секретари) мог подразумевать императоров вообще (прошлых, настоящих и будущих), то применительно к форме «троны» такое объяснение уже не подходит: трон Соломона — один на всех. Именно так понимал дело автор заголовков, когда писал, что «государи восседают на Соломоновом троне (курсив наш. — А. Н.)» (ibid., р. 510: των δεσποτων καθεζoμένων επι του Σολομοντείου θρόνου). Это место привело в затруднение и издателя и переводчика трактата «О церемониях» И. И. Райске, который в своем латинском переводе превратил греческое множественное число θρόνοι в латинское единственное — thronus. Между тем текст можно понять только в одном смысле: кроме Соломонова трона, в Большом триклине стоял по меньшей мере еще один трон, предназначенный, очевидно, для Романа II. Действительно, Роман должен был, как мы уже отмечали, присутствовать на первом приеме Ольги, а стало быть — и на чем-то сидеть, когда его отец восседал на троне Соломона. Естественно было бы участие соправителя и в приеме посла Сайф ад-Даулы — иначе пришлось бы сделать маловероятное допущение, что после предварявшей этот прием встречи с тарситами, когда Роман назван среди присутствовавших, ему было велено удалиться; но если так, то он, видимо, должен был куда-то пересесть из «золотого кресла», как Константин пересел из такового на трон Соломона. Как видим, в ряде случаев, указывая, что василевс сидел на Соломоновом троне, автор, вопреки Г. Г. Литаврину, ничего не говорит о троне соправителя — более того, даже забывает иногда упомянуть о его присутствии.
Эти постоянные неясности и недоговоренности, свидетельствующие как о том, что текст, вероятно, не прошел окончательной авторской обработки, так и о том, что многое для читателя (ведь первым и главным из них был сам Роман II) и без того должно было быть очевидно или понятно из контекста, укрепляют нас в уже высказывавшемся (Назаренко, 1989а, с. 74-75; он же, 1995а, с. 156-159) мнении: из анализируемого оборота («на упомянутый выше трон села деспина и невестка») — особенно взятого в паре с его «двойником», где недвусмысленно сказано об особом кресле невестки — нельзя делать вывода о совместном восседании василиссы и ее невестки на одном троне. Здесь мы имеем дело, скорее всего, даже не с испорченным местом, а как раз с одной из многочисленных недомолвок, и в этом смысле текст, вообще говоря, вовсе не требует конъектуры. Так или иначе, если и рассматривать легко подразумеваемое εν τω σελλίω как конъектуру, то по степени прозрачности ее никак нельзя сопоставить с пассажем о детях Константина и Романа, где радикальная конъектура совершенно необходима, но при том крайне затруднительна.
В самом деле, гипотеза о 946 г. как дате описанного в обряднике Константина Багрянородного приема Ольги требует признать вполне ясную и, главное, грамматически абсолютно безупречную фразу «сел василевс, и Роман, порфирородный василевс, и порфирородные их дети, и невестка, и архонтисса» (№4 из разобранных нами выше) испорченной. Так как в имеющейся рукописи явных дефектов (лакун, порчи пергамена и т. п.) здесь не отмечено, приходится предполагать ошибку копииста, а это значит, что сторонники 946 г.
