Китайцы в Уссурийском крае - Владимир Клавдиевич Арсеньев
Осенью, как только поля будут убраны и наступят холода, китайцы оставляют свои дома и уходят в тайгу на соболевание. В фанзах остаются только глубокие старики и калеки, не способные работать.
Здесь, в глухой тайге, в маленьких фанзочках они живут в одиночку, иногда по два и по три человека. Ловушки у них расположены всегда по круговой тропинке; обыкновенно их от 500 до 3000 штук. Работа китайца-соболевщика очень тяжелая. Чуть свет он уже на ногах. Несмотря ни на какую погоду он должен ежедневно их осматривать. С маленькой котомкой за плечами он бежит по тропе и подходит только к тем ловушкам, которые упали. Быстро, без проволочек, собирает добычу, налаживает ловушку снова и снова бежит дальше. Уже совсем к сумеркам китаец успевает пройти только половину дороги. Тут у него построен маленький балаганчик из дерева, корья и бересты. Переночевав здесь у костра, на другой день с рассветом он проходит другую половину дороги, вновь на бегу собирает добычу и только к концу дня добирается до своей фанзы. А назавтра он опять уже на работе и опять осматривает ловушки — и так изо дня в день подряд в течение нескольких месяцев. Сезон соболевания продолжается с половины сентября до тех пор, пока глубокие снега не завалят ловушки. Тогда звероловы оставляют свои заповедники и возвращаются к своим обычным занятиям. Раньше из тайги уходят те, у которых мало съестных припасов. За последние пять лет китайцы научились от инородцев ходить на лыжах и выслеживать соболей по снегу. Поэтому многие из них остаются теперь в зверовых фанзах на всю зиму вплоть до весны, и если возвращаются в земледельческие фанзы, то лишь на время для того, чтобы пополнить запасы продовольствия и вновь продолжать соболевание.
С уходом манз из тайги не все соболиные фанзочки пустуют. Некоторые китайцы живут в них постоянно в течение всей своей жизни. Это в большинстве случаев одинокие старики, давно уже приехавшие в край и порвавшие все связи со своей родиной. Дикая природа этих мест наложила на них свою печать. Вечные опасения за свою участь и безотчетный страх перед этой огромной лесной пустыней как будто подавляют их, они утрачивают человеческий образ и становятся дикарями. Живут эти китайцы в самой ужасной, грубой, примитивной обстановке и все цели своего существования сводят к тому, чтобы только найти себе пропитание. Здесь, в глухой тайге, они умирают одинокими, так что некому совершить над ними обряд погребения. В 1902 и в 1903 году у стариков-китайцев, живущих в весьма глухих таежных местах хребта Да-дянь-шань, я дважды видел каменные молотки. Странно было видеть каменные орудия в руках людей в XX веке. Ни за какие деньги они не хотели мне их уступить. Из расспросов удалось установить, что один из этих китайцев нашел готовый уже молоток на пашне около земледельческой фанзы, а другой сам обделывал камень, для чего пользовался старым рашпилем.
Осенью в 1903 году один раз с шестнадцатью стрелками охотничьей команды я пробирался по местности совершенно дикой и безлюдной. После 8 дней пути мы остановились биваком в самых истоках реки Улахэ. Утром я пошел на охоту. Отойдя от бивака версты четыре, я совершенно случайно натолкнулся на маленькую зверовую фанзочку, похожую скорее на логовище зверя, чем на человеческое жилище. Фанзочка была пустая, но горячая зола в очаге, кое-какая деревянная посуда и остатки пищи свидетельствовали о том, что в фанзе этой еще живут люди. Я остался ждать. Минут через двадцать пришел хозяин. Это был глубокий старик, одетый в рубище. Надо было видеть его испуг и удивление. Я его успокоил. Поохотившись в окрестностях, я пришел к нему ночевать. Страхи прошли, мы присмотрелись друг к другу и разговорились. Оказалось, что в крае он живет 62 года и что здесь, в этой землянке, совершенно одиноким он прожил подряд уже 46 лет. За все это время он видел только двух китайцев. Других людей он не видал. Одни и те же, один раз в году они приходили к нему с вьючными конями, привозили буду, соль и кое-что из одежды, а взамен этого забирали у него ту пушнину (хорьков, белок и случайного соболя), которых он мог поймать на своих 120 ловушках. Питался этот старик только горстью чумизы и той живностью, которую он добывал своим звероловством. В тот же день вечером старик заболел: он сильно кашлял, стонал и жаловался на грудь. Ночь была холодная и ветреная. Два раза я вставал и затапливал печь, чтобы нагреть каны. К утру старик успокоился и уснул. Когда рассвело, я не стал его будить и тихонько ушел из фанзы.
Через 38 дней мне случилось возвращаться той же дорогой. Я нарочно свернул в сторону, чтобы навестить своего нового знакомого. Старик лежал на нарах в том же положении, в каком я оставил его первый раз при уходе — он был мертв. Мы завалили камнями и буреломом вход в фанзу и пошли дальше. Без малого только еще через полгода, быть может, пришли к нему опять те же два китайца и тогда похоронили его по своему обряду.
Вернусь опять к зверовым фанзам. Лет двенадцать тому назад одна соболиная фанза за сезон собирала приблизительно 12—15 соболей, около 1000 белок, 100 штук хорьков, около 3000 рябчиков и с сотню голов кабарги[32]. Если считать соболя по средней цене в 40 рублей, белку по 50 коп., хорька по 1 руб., рябчика по гривеннику и кабаргу по 4 руб. за штуку, то при общем подсчете получится цифра около 2000 руб. Прибавьте к этому еще панты в несколько сот рублей каждая пара и меха, отбираемые у инородцев, и сумма эта увеличится по крайней мере вдвое.
Еще не так давно китайцы хозяйничали в тайге бесконтрольно и совершенно игнорировали русских. В 1906 году в одной из покинутых зверовых фанз на реке Санхобе мне удалось найти документ, написанный китайскими иероглифами. Документ этот был переведен на русский язык окончившим Восточный институт капитаном Шкуркиным и заключал в себе переписку китайца-охотника с китайцем, живущим где-то около Пекина. В документе говорилось о продаже верховьев реки со всеми притоками как охотничьего места и о продаже дуй-фанзы и всех соболиных ловушек. Из этого можно видеть, насколько китайцы
