Мусульмане в новой имперской истории - Коллектив авторов

После октябрьской революции в государственной религиозной политике наметился новый поворот. Весной 1918 г. был издан декрет о правилах ведения актов гражданского состояния. По нему ведение метрических книг изымалось у духовенства и передавалось в местные органы Советов. Это постановление вызвало протесты, как в мусульманской прессе, так и со стороны мусульманских религиозных учреждений. В частности, в газете «Иттифак» («Союз») был опубликован протест Духовного управления против данного декрета, а также иных аналогичных постановлений советской власти[837]. Протест был подписан руководителем второго отделения Духовного управления, казыем Ризаэтдином Фахретдином и секретарем ДУ Мубаракшей аль-Ханафи. «Иттифак» официально являлась органом «Всероссийского союза мусульманского духовенства» («Всероссийский союз улемов», на татарском языке – «Ботен Русия голяма иттифагы»). Данный религиозный союз был образован на первом Всероссийском съезде мусульманского духовенства, состоявшемся летом 1917 г. в Казани. Тогда же была обсуждена программа и цели будущей газеты, а членам вновь избранного и утвержденного съездом центрального бюро была поручена вся организационно-подготовительная работа. «Иттифак» издавалась с 31 января 1918 г. по 7 июня 1918 г. За эти чуть менее чем четыре месяца (две недели были «съедены» переходом на григорианский календарь) вышли 14 номеров газеты. «Иттифак» была единственным мусульманским религиозным изданием, выходившим в бесцензурных условиях. Ее материалы свидетельствуют о том, что религиозная политика новой власти воспринималась казанским духовенством крайне негативно. Резкой критике подвергались практически все действия большевиков, начиная от декрета «Об отделении церкви от государства…» и заканчивая конкретными действиями местных большевиков.

Члены Духовного управления (ДУ) считали сохранение за имамами права ведения метрик не просто необходимым, но и обязательным условием, продиктованным сугубо религиозными задачами. Без содержащейся в метрических книгах важной информации муллы не могли решать многие религиозные вопросы, касающиеся бракоразводных и наследственных дел, наречения, погребения. Поэтому Духовное управление распорядилось по-прежнему сохранять ведущиеся метрики при мечетях. Для гражданского делопроизводства, по мнению руководства ДУМ, городские управы и советы могли бы завести собственные книги. Содержание данного постановления свидетельствует о том, что духовные лидеры еще предполагали сохранить за собой многие административные и правовые функции, закрепленные за ними в царской России. Вероятно, они надеялись на узаконение Советской властью норм шариата в решении брачно-наследственных дел применительно к мусульманам Европейской части России. Более того, характер постановления, его формулировки, стилистика и язык свидетельствовали о желании упрочить религиозную автономию мусульман России. Подтверждением серьезности подобных намерений и веры в возможность их осуществления стало опубликованное в газете «Иттифак» и журнале «Мухтарият» («Автономия») обращение ДУ к имамам, хатибам и мухтасибам. Оно содержало указание на то, что с января 1918 г. вся документация будет вестись на татарском языке, а потому все письма и обращения в ДУ должны быть написаны исключительно по-татарски[838]. С принятием 16 сентября 1918 г. «Кодекса законов об актах гражданского состояния» конфессиональные метрические книги были отменены, и их заменили на актовые (или реестровые) книги в местных органах ЗАГСа. Хотя указ о передаче метрических книг в ведение органов местного самоуправления датируется 1918 г., начало гражданской войны несколько отсрочило практическую реализацию этого декрета. Только в 1922 г. законными стали признаваться лишь те актовые документы, которые составлялись советскими учреждениями. И хотя мусульманское духовенство еще некоторое время продолжало вести метрические книги, они уже потеряли свою легитимность. Более того, практический запрет норм шариата, а также репрессии и физическое уничтожение представителей мусульманского духовенства, начавшееся с конца 1920-х гг., окончательно ограничили сферу компетенции религиозных институтов и мусульманского духовенства сугубо обрядовыми действиями в частной сфере (не выходящей за пределы семьи), под тотальным контролем властей.

Археология строительства исламских традиций в дагестанском колхозе

Владимир Бобровников

В этой статье я решил обобщить свои наблюдения над так называемым исламским возрождением, всколыхнувшим Северный Кавказ и другие мусульманские регионы Советского Союза накануне его распада. Следует однако сразу оговориться, что рассказ в ней пойдет не о самом исламском буме, а его предыстории, а также природе вроде бы возродившихся «исламских традиций». Я хочу сделать это на микроуровне, изучив причины и ход реисламизации на примере отдельной мусульманской общины на севере Дагестана. Это колхоз им. Чапаева высокогорного селения Хуштада в Цумадинском районе. С его именем у меня связаны воспоминания о начале полевой работы в 90-е годы XX в. В последующем я не раз сталкивался с хуштадинскими материалами. В основу статьи положены мои полевые дневники, а также собранные в Цумадинском районе документы, надписи и микротопонимика на кавказских, арабском и русском языках.

Основное внимание работы обращено на пред- и микроисторию «исламского возрождения». Я хочу понять, почему исламский подъем возник в Нагорном Дагестане, проследить, как именно он протекал. Меня прежде всего интересует, что такое «традиции», к которым апеллируют сторонники и противники исламского бума, как они сложились, работают, воспринимаются. Здесь я выхожу на вопрос об отношениях, которые сложились в колхозной деревне между знанием об исламе и властью в общине. Перефразируя название известной работы М. Фуко, основной предмет настоящей статьи можно определить как «археологию» традиционалистского дискурса в исторических реалиях и нарративах дагестанской колхозной деревни. Начав с современности, я шел назад, пока не докопался до «материка», на котором началось возведение здания исламских традиций. Эти «раскопки» носят для меня очень личный характер. В них отразился пройденный мной самим за пятнадцать лет полевой работы долгий путь блужданий по лабиринтам «традиций» в Нагорном Дагестане.

Что такое традиция? Немного теории

Уже в начале работы в Хуштаде я столкнулся с вездесущим понятием «традиция». Это слово служит ключом, если не «отмычкой», для ответа на любой затруднительный вопрос об исламе в постсоветской дагестанской деревне, да и о самой деревне, как таковой. Оно прочно вошло в язык ученых, политиков, местных чиновников и даже простых мусульман. Когда хуштадинцев спрашиваешь, почему они делают так-то и так-то, они неизменно отвечают: «по исламским традициям, завещанным от предков». Для дагестанских политиков правилом «хорошего тона» стало афишировать приверженность горским традициям. В новых законах, например «О местном самоуправлении», есть ссылки на «местные традиции». Юристы выработали даже понятие законного «традиционного» и противозаконного или «нетрадиционного» ислама[839]. В заголовке чуть ли не каждой этнографической работы о Дагестане присутствует понятие «традиция».

Понятие «традиция» получило сегодня не только научное, но и политическое значение. Пошатнувшееся после распада Советского Союза общество ищет опоры в местных (в постсоветском Дагестан исламских) традициях. Начавшийся в 1970-1980-е годы поворот от борьбы с «вредными пережитками» к признанию «полезных традиций» завершился в 1990-е годы. Новый курс правительства находит всемерную поддержку мусульманской духовной элиты. Тем самым формируется спрос на изучение