Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб
И вот мы отворачиваемся[72]. Пытаемся не думать об этом. Стараемся утешиться банальностями, которые слышали с детства. Видим, как другие хорошие люди вокруг нас ведут себя так же, и просто надеемся и верим, что когда‐нибудь все будет иначе. Мы свыкаемся с мыслью, что на данный момент все обстоит просто “так, как есть”. Зачастую мы не осознаем, что при этом еще больше легитимизируем человеческий комплекс исключительности. Мы нормализуем ощущение, что стоим особняком по отношению к остальной природе, что мы выше ее и уполномочены распоряжаться ее “ресурсами”. Увы, это нарратив с печальными последствиями, и мы больше не вправе рассчитывать, что с ними разберутся следующие поколения.
Но кроме того, антропоцентрическая позиция лишает нас более богатого и глубокого опыта здесь и сейчас. Детской внимательности и пристального взгляда на крошечных существ. Чувства связи с чем‐то большим, чем наше “я”. Это переживается на нутряном уровне: это чувствует ребенок, оплакивая раздавленного машиной дождевого червя на мостовой или осознавая, что съеденная им пища когда‐то была живой. Общество приучает детей отстраняться от этой непростой реальности. Но вот в чем проблема: по тому же каналу приходит чувство благоговения, когда мы впервые видим зажигающихся в ночи светлячков или небо, потемневшее от стай перелетных птиц. То же самое чувство побуждает формировать эмпатические связи с разнообразными существами, обитающими у нас дома или во дворе. Сколько ни пытайся, этот канал нельзя просто заблокировать в одном направлении. В детстве мы воспринимаем природу как живую и одушевленную. Можем ли мы вернуться к этому чувству удивления, любопытства и восторженного внимания? Сумеем ли, в конце концов, рассматривать себя как животных, млекопитающих, приматов? Вера в человеческую исключительность может порой казаться неизбежной, но это не так. Она не является культурной универсалией или той оптикой, с какой мы появляемся на свет. С исторической точки зрения она является элементом нашего общества лишь мгновение по эволюционным меркам – столько, сколько существует современная цивилизация. Но раз она осваивается методом социального научения, то ей можно и разучиться. Поэтому я говорю об искусстве разучиваться. Как только вы приобщаетесь к нему, как только пелена веры в человеческую исключительность спадает, вы начинаете видеть ее повсюду.
Глава 3
Тяга к противопоставлениям
Если вера в человеческую исключительность – это продукт господствующей культуры, а не нечто внутренне присущее человеческой природе, как появились эти воззрения и как они в итоге приобрели столь мощное воздействие на коллективное воображение? От Аристотеля до Библии, от Просвещения до Маркса: идея, что человек – высшее животное или вообще не похож ни на каких животных, пронизывает западную мысль.
Нет недостатка в качествах, которые выдвигались на первый план, чтобы обосновать это заявление. Разумность, речь, использование инструментов, культура, изобретательность, мораль, сознание – список длится по мере того, как мы непрерывно продолжаем попытки отделить себя от животных. Политолог Джон Родман назвал это “императивом различения”, поскольку это напоминает нашу едва ли не болезненную потребность устанавливать различия между собой и другими видами, подтверждающие наше предполагаемое превосходство[73].
Часто утверждается, что императив различения возник одновременно с зарождением цивилизации и в первую очередь сельского хозяйства. Критический период перехода Homo sapiens от кочевых племен охотников-собирателей к оседлым земледельческим поселениям – известный также как неолитическая, или сельскохозяйственная, революция – начался около десяти тысяч лет назад. Леса и степи расчищались под урожаи. Ирригационные системы отклоняли течение рек в каналы и оросительные водоемы. Одомашнивание различных животных и растений дало излишки пищи, что подстегнуло рост населения и позволило людям объединяться в крупные городские центры. Этот переход к оседлому земледелию радикально изменил наши отношения с миром природы. Мы все чаще жили в рукотворной среде, обособленной человеческой реальности, в “культуре”, отгороженной от “природы”. Конечно, историки спорят о том, насколько все это было революционно. Реальность зачастую намного сложнее, и древние человеческие сообщества были куда более разнообразными, чем обычно принято считать, как и их отношения с землей и сельским хозяйством[74]. Я не рискую излагать всю историю человечества в одной главе или даже книге!
Достаточно сказать, что, когда человек отдалился от природы и стал над ней господствовать, последствия оказались не только практическими, но еще и глубоко психологическими. Ко времени классической античности и древнего мира Греции и Рима человеческое сознание в этих обществах было уже настроено на императив различения. Социолог Эйлин Крист указывает, что антропоцентризм, скорее всего, постепенно укреплялся благодаря взаимодействию между новообретенной способностью контролировать и преображать природу и идеями человеческой обособленности, обретшими популярность в культуре[75].
Великая цепь бытия
Одну из этих поворотных идей часто возводят к древнегреческому ученому и философу Аристотелю. Стремясь понять порядок и отношения в биологическом мире, Аристотель разработал классификационную схему, известную как scala naturae (“лестница природы”)[76]. Как подсказывает само название, scala naturae располагала всю материю и все живое на Земле согласно некой иерархической структуре. Верхнюю ступень лестницы занимал человек, тогда как другие животные формы – начиная с млекопитающих, подобных нам, и спускаясь к рептилиям, амфибиям, рыбам, насекомым, моллюскам и так далее – занимали ступени пониже. Еще ниже располагались растения и грибы, а за ними следовали минералы и другие неорганические объекты на самых нижних ступенях.
Аристотель основывал свою систему классификации на различных признаках, которые мог наблюдать в мире природы. Например, он считал, что все животные и растения способны расти и размножаться и потому стоят выше минералов. Однако, по‐видимому, лишь животные способны двигаться и чувствовать, что ставит их выше растений. И только люди, согласно Аристотелю, наделены способностью к разумному мышлению, что ставит нас на вершину иерархии. Некоторые ученые, например Гэри Стайнер, считают, что, как только философы стали утверждать, будто разум отличает человека от “зверей”, моральный статус других видов фундаментально изменился[77]. Видовой шовинизм по‐настоящему закрепился у греческих и римских стоиков, но эта идея уже нарождалась в “Политике” Аристотеля:
Равным образом ясно, и из наблюдений тоже надо заключить, что и растения существуют ради живых существ, а животные
