Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

ко мне, я закрыла глаза в предвкушении. Пастор был низенький и плотный, а я была высоким, долговязым подростком. Поэтому ему пришлось встать на цыпочки, чтобы кое‐как окропить водой мою голову. Публика – включая моего собственного отца! – приглушенно (а потом и открыто) захихикала. Вся эта церемония выглядела конфузно и не столь священно и торжественно, как я надеялась. Мое крещение не отпраздновали, подарков я не получила (а возможно, это и двигало мной с самого начала).

Но я часто задавалась вопросом, не было ли у меня более глубинных мотивов. Свое детство я бы охарактеризовала как духовное (пусть и не связанное с какой‐либо официальной религией). Многие меня поймут. Я имею в виду свои постоянные попытки общаться с животными и растениями, регулярные размышления о величии и тайнах природы и о моем месте среди всего этого. Однако в подростковом возрасте я не просто все чаще сталкивалась с культурой антропоцентризма – для меня он стал периодом антропоцентричного роста. Мои отношения с людьми, дружеские и любовные, мои оценки, мое материальное имущество – все это было важно для меня. Возможно, по мере того как я чувствовала, что отдаляюсь от более обширного сообщества всего живого, я искала общности и глубинного смысла в других местах. В то же время я никогда не теряла полностью своего анимистического ощущения, что жизнь и акторность присутствуют повсюду вокруг меня. В какой‐то момент я узнала, что Бог осуждает людей и карает их вечными муками даже за мысли о подобном. А кто хочет попасть в ад?

Ортодоксальная христианская доктрина предавала анафеме языческое поклонение природе. По мнению Линна Уайта – младшего, появление христианства ознаменовало момент расставания человечества с древними верованиями, согласно которым все существа, включая других животных и растения, наделены духом или душой. Со временем так называемые культы природы, в которых почитались неантропоморфные божества, постепенно вытеснялись культами антропоморфных богов. И это имело глубокие психологические последствия. “Победа христианства над язычеством, – замечает Уайт, – стала величайшей психической революцией в истории нашей культуры”[88]. Его слова послужили важнейшим аргументом для современного экологического движения.

Безусловно, человеческое покорение природы устроено гораздо сложнее, чем считал Уайт, как и сама христианская вера. Некоторые историки указывают, что к крупномасштабному разрушению природной среды привели скорее новые коммерческие стимулы, чем вытеснение языческого анимизма христианством. Так, Карл Маркс утверждал, что появление частной собственности и денежной экономики привело к тому, что христиане принялись эксплуатировать природный мир; по его мнению, “великое цивилизующее влияние капитала” естественным образом положило конец “обожествлению природы”[89]. Все больше ученых в наши дни заявляет, что христианство в действительности не так однозначно относится к отношениям человека с природой или даже не противоречит экологической этике. Появляются альтернативные толкования библейских выражений типа “владычествовать” и “обладать землей”, которые звучат не столь антропоцентрично[90]. Есть важные исторические фигуры, которые, по‐видимому, не принимали до конца идеи природной иерархии, такие как святой Франциск Ассизский, знаменитый своей попыткой установить демократию для всех тварей Божьих. Легенда гласит, что Франциск проповедовал птицам. В одной истории, рассказываемой в его житиях и увековеченной на прекрасной фреске Джотто, стая птиц окружила его, когда он экспромтом произнес перед ними проповедь. Он обрадовался птицам и вслух задался вопросом в присутствии своих товарищей, почему он не проповедовал птицам раньше. С тех пор это вошло у него в привычку, и в жизни Франциска было много примечательных случаев, когда он разговаривал с другими животными и обращался с ними как с разумными существами.

К счастью, нет необходимости утверждать, что христианству непременно внутренне присущ антропоцентризм, – вполне очевидно, что он присущ его господствующей трактовке и восприятию. На каждого современного диссидента, призывающего к более экологичному переосмыслению христианства, найдутся те, кто делает особый акцент на человеческой исключительности. Так, катехизис католической церкви учит, что “животные, подобно растениям и неодушевленным предметам, по своей природе предназначены для общего блага прошлого, настоящего и будущего человечества”[91]. Международный комитет по человеческому достоинству – организация, целью которой является укрепление традиционных библейских ценностей, – считает, что “истинная природа человека состоит в том, что он не животное, а человеческое существо, созданное по образу и подобию Бога, своего творца”[92]. Так называемый младоземельный креационизм – согласно которому человек якобы живет в созданном Богом мире, чья история вся заключается в истории господства нашего вида, – хотя и пошел на спад, но все еще чрезвычайно распространен. Согласно опросу американского общественного мнения, проведенному Институтом Гэллапа в 2019 году, в ответ на вопрос “Какое из следующих утверждений ближе всего к вашим взглядам на происхождение и развитие человека?” 40 % американцев выбрали: “Бог создал человека в более или менее нынешнем виде в некий момент последних десяти тысяч лет”[93].

Конечно, если продолжать исследования, то признаки антропоцентризма обнаружатся во многих ведущих религиях, не только в христианстве. Достаточно одного примера: многие буддийские учения включают в себя идею градации живых существ (как в иерархиях реинкарнации), где на вершине стоит человек. Однако стоит отметить, что буддисты не обязательно рассматривают эти иерархии с точки зрения морально значимых различий, оправдывающих эксплуатацию животных[94]. Тем не менее основная причина, почему здесь мы не рассматриваем эти религии подробнее, в том, что они не повлияли на западные институты, такие как наука и экономика (а значит, и на усвоение и применение идей антропоцентризма в господствующей мировой культуре), настолько глубоко, насколько повлияло христианство.

Животные-машины

К тому времени, когда я поступила в университет, представления о месте человека и себя лично во вселенной у меня были путаные. Я подумывала поступить на медицинский факультет, как сделало большинство моих знакомых, склонных к естественным наукам или биологии. Но на первом курсе, когда начались занятия по биологии, мне пришлось сидеть допоздна ночами и зубрить аминокислотные цепочки и последовательности ДНК. Я не горела энтузиазмом, так как – я поняла это лишь впоследствии – мне хотелось изучать целые организмы (само это слово, впрочем, не избежало сведения их к составным частям). На третий год обучения мне повезло попасть на учебный курс, который лишь окончательно убедил меня в этом.

Мне все еще ярко, во всех подробностях помнится фотография, которую показывал на проекторе мой профессор, знаменитый приматолог Франс де Вааль, на первом занятии курса по поведению приматов. Это было изображение двух шимпанзе (взрослых самцов, Никки и Лёйта) на деревьях. Никки демонстрировал пилоэрекцию: шерсть его вздыбилась от тревоги или возбуждения. Его рука была протянута ладонью вверх к Лёйту, будто он подзывал того ближе. Де Вааль объяснил, что фото сделано спустя несколько минут после агрессивной стычки между двумя обезьянами, когда они разошлись каждая