Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб
Аристотелевская scala naturae была величайшим биологическим синтезом своего времени и оставалась главным светским авторитетом по устройству природы на протяжении последующих веков. Аристотель был явно не эволюционистом, а скорее эссенциалистом: с его точки зрения, виды никогда не менялись. Все они были созданы в своей нынешней неизменной форме, с заданным местом в природном порядке вещей. Идея неподвижной лестницы, восходящей от простейших форм к самым сложным и совершенным, во многих отношениях жива и сегодня. Она сохраняется во множестве обличий – даже, как вы можете вспомнить, на изображениях, иллюстрирующих эволюционный процесс. Буквально вчера я наткнулась на статью, авторы которой проанализировали работы, опубликованные с 2005 по 2010 год в ведущих научных журналах. Они обнаружили, что язык и понятия линейного прогресса (так называемое лестничное мышление) все еще никуда не делись[80]. Даже самые специализированные журналы по эволюционной биологии все еще пишут о “низших” и “высших” формах жизни. Если они несвободны от проблем языка и мышления в категориях scala naturae, что уж говорить о неспециалистах?
В позднем христианском Риме и в Средневековье, особенно во время расцвета средневековой схоластики, аристотелевскую лестницу продлевали за пределы земного царства – в небесные сферы. В итоге она оказалась встроена в идею “великой цепи бытия”, на вершине которой располагается Бог, а за ним следуют ангелы и духи, человек, другие животные и растения и неживая материя в самом низу[81]. Считалось, что только человек обладает одновременно божественными способностями, такими как разум и воображение (подобно тем, кто выше его), и материальным телом (подобно тем, кто ниже его). Таким образом, человек связывал мир духовных сущностей с физическим тварным миром, стоя ближе к совершенству, всеведению и всемогуществу богов. “Великая цепь бытия” еще долго будет оказывать влияние на философов, ученых и богословов. Предвосхищая библейскую историю о господстве человека, древнегреческий драматург Софокл прославлял исключительную власть человека над природным миром: сушей, морем, ветром, дикими и домашними животными и так далее[82]. Хор в его знаменитой “Антигоне” поет: “Много в природе дивных сил, / Но сильней человека – нет”[83][84].
“И владычествуйте”
В классическом фильме 1951 года “Африканская королева” Хамфри Богарт оправдывает свой предыдущий пьяный вечер, апеллируя к “человеческой природе”, на что следует знаменитый ответ Кэтрин Хепберн. “Природа, – говорит она, моментально заглянув в Библию, – это то, над чем нам предназначено властвовать в этом мире”. Совпадение ли, что она произносит эти памятные строки с Библией в руках? Скорее всего, нет. Многие ученые связывают распространение антропоцентрических представлений и, соответственно, наше чувство превосходства над природой с иудеохристианской религиозной традицией. Священное Писание и труды христианских мыслителей, таких как Блаженный Августин или Фома Аквинский, часто привлекают внимание своим чрезвычайно антропоцентрическим характером. Образцовый пример текста, отражающего эту точку зрения, мы находим в Книге Бытия. В самом начале Библии говорится, что отличает человека от других видов: только мы созданы по образу и подобию Бога. Это привилегированное положение дает нам право обладать другими живыми существами:
И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими [и над зверями,] и над птицами небесными, [и над всяким скотом, и над всею землею,] и над всяким животным, пресмыкающимся по земле[85].
Считается, что этот пассаж выражает инструментальный взгляд на природу, согласно которому другие виды существуют для человека. Историк Линн Уайт – младший написал, несомненно, самую дискуссионную и широко цитируемую статью по этой теме. В той знаменитой статье, опубликованной более полувека назад в журнале Science, Уайт утверждает, что идеологическим источником экологических проблем западного мира стала “заносчивость ортодоксального христианства по отношению к природе”[86]. По его мнению, самая влиятельная религиозная доктрина разверзла пропасть между человеком и природой и настаивала, что эксплуатация природного мира человеком – Божья воля.
Среди важных наблюдений Уайта – влияние христианского антропоцентризма на формирование светских убеждений и институтов. Он провокативно заявляет, что христианские догмы – включая веру в законное господство человека над природой и неявную веру в вечный прогресс – пронизывают самые различные идеологии, от марксизма до научного рационализма. Библейская история сотворения мира с ее линейной концепцией времени резко отличается от циклических представлений о времени, которых придерживались Аристотель и другие интеллектуалы древнего Запада. И эта идея линейного прогресса идеально вписывается в представления о превосходстве человека. Как описывает Уайт:
Любящий и всемогущий Бог поэтапно создал свет и тьму, небесные тела, землю и все ее растения, зверей, птиц и рыб. Наконец Бог создал Адама и, поразмыслив, Еву, чтобы человеку не было одиноко. Человек дал имена всем животным, таким образом устанавливая свое господство над ними. Бог задумал все это явно на пользу и во власть человеку: ни один предмет в тварном физическом мире не был создан с иной целью, кроме как служить человеку. И хотя тело человека сделано из глины, он не просто часть природы: он создан по образу и подобию Бога[87].
Я бы не советовала креститься в подростковом возрасте. Моя семья поверить не могла (да я и сама до сих пор не верю), что я буду настаивать на официальном церковном крещении в специфическом возрасте тринадцати лет. Эта просьба выглядела особенно странно потому, что никто из моих родителей не был особенно верующим: мама была травмирована суровым католическим воспитанием в детстве, а отец был воинствующим атеистом, предпочитавшим вообще избегать церкви. Однако бабушка пела альтом и играла на барабанах в пресвитерианской церкви, что, вероятно, и склонило меня в пользу идеи креститься.
Обычно я не наряжалась и не вылезала из постели до полудня, но в тот раз надела бледно-зеленое платье как раз к воскресной утрене. До меня должны были крестить еще двоих, но всех нас подозвали к алтарю одновременно. Я была единственной, кто пришел своими ногами и в зеленом: остальные двое были младенцами, закутанными в белое и извивавшимися на руках у родителей. Пастор произнес короткую молитву и медленно поднял чашу с водой. Он пошел по проходу, и малыши передо мной выглядели озадаченно, когда он плескал водой им на головы. Когда он подошел
