Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

на свою ветку. Однако через несколько мгновений после того, как был сделан снимок, бывшие противники по‐дружески обнялись – поведение, известное как примирение. Меня поразило, что подобное поведение существует в животном царстве и что оно так похоже на наши собственные способы разрешения конфликтов. Мне стало любопытно: а что, если и глубинные мотивы этого поведения у нас с ними тоже общие? Совпадение или нет, но в итоге несколько лет спустя я защитила диссертацию по этой теме.

Поначалу мой научный руководитель из лучших побуждений отговаривал меня от выбора такой специальности. Становилось все труднее привлекать финансирование для изучения животных, отчасти потому, что область психологии (а именно на кафедре психологии читались курсы по поведению животных в моем университете) двигалась в сторону нейронаук. Но мне хотелось понять их психику куда больше, чем мозг. Меня интересовали их мысли, чувства и мотивы, особенно в контексте социальных взаимодействий. Я хотела понять, что переживали те шимпанзе.

Из слияния христианской идеи о бессмертной душе и светских представлений о разумном сознании примерно в эпоху Просвещения родилась еще одна интеллектуальная традиция, вообще отрицавшая какую‐либо способность других видов к переживанию. Французский философ Рене Декарт сформулировал, вероятно, самый явный аргумент в пользу сущностного различия между человеком и другими животными. Как и многие его предшественники, Декарт считал, что только человек обладает речью и, соответственно, разумом. Но к этому он добавил, что у других животных отсутствует сознание, ведь, в отличие от человека, Бог не наделил их нематериальными душами. И поскольку у них отсутствуют разум и сознание, они не способны ничего чувствовать. С его точки зрения, другие животные представляют собой машины, автоматы: они “воспринимают” не больше, чем термометры “воспринимают” изменения температуры. Их реакции – это всего лишь механические ответы на внешние стимулы. Для Декарта человеческое тело тоже было автоматом, но только мы еще обладали бестелесной (ментальной) экзистенцией. Отделив психику от ее материального воплощения, он разработал концепцию, известную ныне как картезианский дуализм, или дуализм тела и духа.

Моих студентов часто озадачивает безапелляционность утверждений Декарта, что, мол, у других животных, по его собственным словам, “нет никакого опыта”[95]. Ведь это очевидным образом противоречит здравому смыслу и знанию, особенно тех из нас, у кого есть домашние питомцы. Однако, хотя у картезианства находятся явные прообразы в трудах Аристотеля, у стоиков и в христианской теологии, неудивительно, что популярность оно приобрело в свою эпоху. То была эра, когда человек все больше привыкал к механическим изобретениям типа часов и всевозможных автоматов, – и человеческий ум сделался восприимчивым к механистическому взгляду на живое.

Более того, убеждение, будто другие животные – бесчувственные машины, стало удобным в эпоху, когда распространилась научная практика вивисекций, то есть рассечения живых животных. По мере того как росли наши возможности исследования природы с помощью инструментов и технологий, крепло и убеждение, что человек – источник всякого знания и ценности (точка зрения, широко известная как гуманизм). Человеческое господство над природным миром играло решающую роль в нарративе о гуманистическом прогрессе. Мы все больше уравнивали знание о природе с нашей способностью контролировать природные системы. Сам Декарт выразился откровенно: “Эти основные понятия показали мне, что можно достичь знаний, весьма полезных в жизни… и стать, таким образом, как бы господами и владетелями природы”[96][97]. Этот взгляд разделяли многие влиятельные мыслители того времени. Фрэнсис Бэкон, отец эмпиризма, заложивший основания научного метода, особенно знаменит своими проповедями в таком духе: “Механические изобретения последних лет позволяют не просто кротко следовать курсу природы, они обладают властью подчинять и покорять ее, сотрясти ее до основания”[98]. Как демонстрируют эти предтечи современной науки и философии, идеи человеческой обособленности и эксплуатации природного мира идут руку об руку.

Вопреки Дарвину

Через несколько лет после того, как Чарльз Дарвин бросил медицинский факультет, ему выпала возможность, какая бывает раз в жизни. Капитан Роберт Фицрой пригласил его в кругосветное плавание на корабле “Бигль” в качестве натуралиста. Они отплыли из Англии в 1831‐м и через четыре года прибыли на Галапагосские острова – архипелаг в шестистах милях от побережья Эквадора, расположенный на экваторе в Тихом океане. Время, которое провел там Дарвин, и сделанные им наблюдения послужат опорой для его теории эволюции путем естественного отбора. Галапагосские животные во многих отношениях заметно отличались от обитателей континента, причем на каждом острове животные были разными. Эти различия стали первыми подсказками, что виды меняются и происходит это в связи со средой обитания. Жизнь оказалась вовсе не неизменной – она как будто приспосабливалась к каждому острову, в конечном итоге порождая новые виды.

Мне повезло побывать на Галапагосах самой, и я могу лишь вообразить, о чем думали эти люди, впервые высадившись на тех берегах. Неровный ландшафт выжженной солнцем лавы украшают кратеры, зубчатые прибрежные скалы, а на заднем плане маячат вулканы (многие из них действуют и сейчас). Капитан Фицрой описывал его как “берег, подходящий для Пандемониума”[99][100], и мне понятно почему. Однако именно эта негостеприимная местность служит приютом фантастическому разнообразию видов животных и растений, многие из которых эндемичны, то есть не встречаются больше нигде на Земле. На равнинах растут шипастые кактусы и всевозможные колючие кустарники. Но самые знаменитые обитатели Галапагосов – это гигантские наземные черепахи, голубоногие олуши, галапагосские пингвины, морские львы и морские игуаны. Дарвин вскоре осознал, насколько ручные эти животные, не привыкшие к хищникам или присутствию человека. Как‐то он написал, что стволом ружья спихнул с ветки любопытного ястреба[101]. В другой раз дернул за хвост игуану, которая обернулась и посмотрела ему прямо в лицо, словно говоря: “Ты зачем меня за хвост дергаешь?”[102] Достаточно, чтобы расшевелить воображение. Дарвин провел там всего пять недель из пятилетнего путешествия, но чуть ли не четверть его заметок и записных книжек посвящена этому завораживающему уголку мира[103].

Дарвин понял значение своих наблюдений после возвращения в Лондон, когда начал работать над теорией эволюции путем естественного отбора. К началу XIX века людям было уже непросто примирить иудеохристианский сюжет о сотворении мира с данными о древности Земли, которые давала стремительно развивавшаяся геология. Однако оказалось трудно отринуть аристотелевскую scala naturae, столь хорошо отвечавшую библейским представлениям о господстве человека и просветительским идеалам прогресса. Дарвина беспокоило, как публика воспримет его радикальную идею, а достаточно доказательств для публикации у него накопится лишь через много лет. В 1858 году, более чем через два десятилетия после знаменитого путешествия на “Бигле”, Дарвин объявил о своем открытии вместе с британским натуралистом Альфредом Расселом Уоллесом, который собирался обнародовать аналогичную идею. На следующий год Дарвин