Высокомерная обезьяна. Миф о человеческой исключительности и его значение - Кристин Уэбб

Эта книга отвергала существование всякой “естественной иерархии”. Одним махом Дарвин бросил вызов креационистским идеям, будто виды созданы Богом, неизменны и качественно несхожи. Долгое время постулировалось, что сложные адаптации (такие как хитроумное строение двустворчатых раковин) – свидетельство разумного замысла в действии. Дарвин, напротив, продемонстрировал, что виды развиваются и приобретают разнообразие за счет процессов естественного отбора, в ходе которых организмы, лучше приспособленные к окружающей среде, чаще выживают и размножаются, – что помогло разрешить “тайну из тайн”, как однажды Дарвин назвал происхождение новых видов[104]. Все живые существа на Земле связаны происхождением от общих предков, и наше сознание породили эволюционные процессы, глубоко укорененные в природе. В своей более поздней книге “О выражении эмоций у человека и животных” Дарвин дал дальнейшее развитие своей идее: если физические признаки эволюционно непрерывны, то это же относится и к мышлению и чувствам. Не существует непреодолимой пропасти между животным и человеком или непроходимого барьера между видами. “Великая цепь бытия” – просто миф. Позднее Дарвин писал своему другу, что создать “Происхождение видов” было “все равно что признаться в убийстве”[105].

Данные Дарвина перевернули наше понимание своего места в мире. Считается, что это один из величайших сдвигов парадигмы прочь от антропоцентризма. Но перескочим в XXI век – и окажется, что нашей культуре еще предстоит усвоить многие нормы, вытекающие из этого сдвига. Мы не любим признавать, что мы животные. Мы открыто отрицаем это либо говорим и делаем вещи, несовместимые с этим неудобным фактом. Мы отвергли так много других неточных моделей мира, например геоцентрическую Вселенную и плоскую Землю, однако же продолжаем придерживаться scala naturae.

Дарвин, вероятно, поразился бы, насколько цепко продолжает удерживаться вера в человеческую исключительность в общественном сознании и по сей день. Но даже он предвидел это: “Основное заключение, к которому приводит это сочинение, а именно – что человек произошел от какой‐то низко организованной формы, покажется многим – о чем я думаю с сожалением – крайне неприятным”[106][107]. Пожалуй, неудивительно, что в следующие десятилетия научные усилия, прилагаемые для доказательства человеческой исключительности, удвоились.

Я часто задавалась вопросом: что, если выводы, вытекающие из дарвиновской теории, усилили человеческий комплекс превосходства? Любопытным образом современные исследования предполагают, что к представлению о человеческой исключительности мы прибегаем, когда ощущаем угрозу. Шкала “Восхождение человека” была разработана Нуром Ктейли и его коллегами из Северо-Западного университета на основании представлений о восхождении человека на вершину биологической иерархии[108]. В ходе одного исследования они показывали участникам знаменитую картинку с пятью силуэтами – от четвероногого предка гоминид до двуногого современного человека. Участники оценивали, насколько, с их точки зрения, “прогрессивны” перечисленные под изображением группы людей: американцы, арабы, жители Южной Кореи и другие. Ктейли обнаружил, что наличие угроз настраивало испытуемых на то, чтобы оценивать “своих” (в данном случае – других американцев) как иерархически уникальную или высшую форму жизни. Коллектив исследователей под руководством Ктейли изучал воздействие угроз в связи с межгрупповыми конфликтами у человека, но, возможно, та же самая глубинная психология определяет и наше отношение к другим видам. Чем больше мы осознаем свою уязвимость, чем больше нам угрожает животное начало, тем больше нам приходится утверждать свое господство и превосходство. Как указывает Мелани Челленджер, автор книги 2021 года “Как быть животным”: “Конечно, тут возникает занятный парадокс, если мы воспринимаем животность как угрозу саму по себе”[109]. Быть может, данные в пользу эволюционной преемственности лишь усиливают императивность “императива различения”.

Более того, если теоретики раннего Нового времени проводили жесткую границу между человеком и животным, дабы оправдать такие практики, как вивисекция, охота, одомашнивание и потребление мяса, то в индустриальную эпоху эти практики (и потребность в их оправдании) еще приумножились. По мере распространения индустриализации, с усилением людской власти над природой использование человеком других видов становилось все более неотъемлемой частью нарратива о человеческом прогрессе. “Прогресс” стал девизом Викторианской эпохи, и мы знаем, как эволюционные идеи эксплуатировались социал-дарвинистами ради оправдания империализма, евгеники и других программ во имя движения человечества вперед. Боюсь, даже сам Дарвин порой высказывал расистские и сексистские взгляды на человечество[110]. В ретроспективе нарратив об эволюции – об отсутствии природной иерархии существ – выглядит так убедительно. И все же, как раз за разом показывает история, ценности часто имеют больше значения, чем факты. “Вопреки Дарвину, – писал Линн Уайт – младший, – мы в глубине души не часть природного процесса”[111]. Вопреки Дарвину, поиск человеческой особости продолжался.

Переобувание на ходу

Когда Джейн Гудолл впервые увидела, как шимпанзе Дэвид Седобородый собирает длинные стебельки травы и выуживает с их помощью термитов, предполагаемая граница между человеком и другими животными внезапно стала нечеткой. На дворе был 1960 год, а Джейн Гудолл была двадцатишестилетней секретаршей без специальной научной подготовки, которую ее наставник, признанный палеоантрополог Луис Лики, направил работать в национальный парк Гомбе в Танзании. Ее наблюдения, сделанные там, поставят под вопрос некоторые из наших любимых постулатов насчет собственной уникальности, в том числе господствующее представление, будто человек – единственный вид, использующий орудия. Гудолл послала Лики восторженную телеграмму, на которую последовал его знаменитый ответ: “Теперь нам придется либо переопределить «орудие», либо переопределить «человека», либо признать шимпанзе человеком”[112].

Наблюдения Гудолл наделали шуму в научном сообществе. “Человек – изготовитель орудий” – так называлась вышедшая в 1949 году, высоко оцененная критиками книга антрополога Кеннета Оукли, однажды заявившего, что “с научной точки зрения самое удовлетворительное определение человека, вероятно, «изготовитель орудий»”[113]. Наименование Homo faber – в переводе с латыни “человек делающий” – часто используется для обозначения якобы уникальной способности человека управлять окружающей средой с помощью орудий. Идея, что другие виды тоже способны использовать орудия, вызвала поэтому серьезное сопротивление. Однако последующие открытия показали, что наблюдения Гудолл – не случайные курьезы. Шимпанзе и другие приматы регулярно пользуются орудиями. Есть навыки по этой части и у бесчисленных других видов: крыс, дельфинов, ос-наездников, бобров и некоторых рыб (и это еще не полный перечень). Самые удивительные примеры, однако, демонстрируют наши дальние родственники – птицы[114].

Дятловый вьюрок, один из группы дарвиновых вьюрков с Галапагосских островов, использует шипы кактуса или деревянные щепки, чтобы выковыривать насекомых из отверстий. Египетские грифы с силой бросают камни в страусиные яйца, чтобы вскрыть скорлупу. Черные вороны бросают на дорогу грецкие орехи и ждут, пока их раздавит машина. Вороны известны тем, что синхронизируют свои действия с машинами на пешеходных переходах. Когда загорается зеленый для пешеходов и люди переходят улицу, вороны выбегают бросить орех, затем тут же возвращаются на тротуар и дожидаются