Демократия в Америке - Алексис де Токвиль

Мы входим в log-house: внутренность его не напоминает хижин европейских крестьян, в нем находится больше лишнего и меньше необходимого.

В нем всего одно окно, завешенное кисейной занавеской; на очаге из сбитой глины горит большой огонь, освещающий всю внутренность; над этим очагом видна превосходная винтовка, шкура лани, орлиные перья; направо от очага висит карта Соединенных Штатов, которая поднимается и колеблется от ветра, проникающего в щели стены. Возле нее на полке, состоящей из плохо обтесанной доски, поставлены несколько томов книг; между ними я замечаю Библию, шесть первых песен Мильтона и две драмы Шекспира; вдоль стен вместо шкафов поставлены сундуки; посредине находится стол грубой работы, ножки которого, сделанные из свежего, не очищенного от коры дерева, точно сами собой выросли из земли, на которой он стоит. На этом столе я вижу чайник английского фарфора, серебряные ложки, несколько чашек с зазубренными краями и газеты.

Хозяин жилища отличается угловатыми чертами и тонкими, удлиненными конечностями, свойственными жителям Новой Англии. Вероятно, этот человек не родился в той глуши, где мы его нашли: его физическое строение указывает на то, что его первые годы протекли в среде интеллигентного общества и что он принадлежит к той беспокойной, рассудочной и склонной к приключениям расе, которая делает то, что может быть объяснено только мрачностью страсти, и которая временно подчиняется условиям дикой жизни для того, чтобы лучше победить и окультурить пустыню.

Видя, что мы входим в его жилище, пионер идет к нам навстречу и по обычаю подает нам руку, но лицо его остается неподвижным; он первый начинает разговор, спрашивая нас о том, что происходит в мире, и, удовлетворив свое любопытство, умолкает, – его как будто утомляют гости и шум. В свою очередь, мы спрашиваем его, и он сообщает нам все сведения, какие нам нужны; затем он, не суетясь, но заботливо принимает меры для доставления нам всего необходимого. Но отчего, видя с его стороны эти радушные заботы, мы чувствуем, что, против нашего желания, благодарность застывает в нас? Оттого, что он сам, исполняя долг гостеприимства, словно подчиняется неприятной необходимости; он видит в нем не удовольствие, а обязанность, налагаемую на него его положением.

У другого конца очага сидит женщина, убаюкивающая на коленях маленького ребенка, не переставая качать его, она кивает нам. Подобно самому пионеру, его жена находится в цветущем возрасте; по своему виду она кажется выше своего положения, а одежда ее показывает еще не вполне угасший вкус к нарядам, но ее нежные черты как будто уменьшились и выражают утомление, взгляд кроток и серьезен. На лице видна религиозная покорность судьбе, полное умиротворение страстей и какая-то естественная и спокойная твердость, которая встречает все бедствия жизни без страха и дерзости.

Ее дети теснятся вокруг нее, они полны здоровья, шаловливы и энергичны, это настоящие дети пустыни. Их мать время от времени обращает на них взгляд, полный меланхолии и радости. Глядя на их энергию и ее слабость, можно подумать, что она истощила свои силы, дав им жизнь, и не жалеет о том, чего они ей стоили.

В занимаемом эмигрантами доме нет ни внутренних перегородок, ни чердака. В единственной комнате вся семья по вечерам собирается вместе. Жилище это образует как бы маленький мирок, это – ковчег цивилизации, затерянный среди океана зелени. Сто шагов далее вечный лес простирает вокруг него свою тень и снова начинается пустынная глушь.

(U.) Стр. 848.

Не от равенства состояний люди делаются безнравственными и безрелигиозными. Но когда они, будучи равными, в то же время не имеют ни нравственности, ни религии, то их безнравственность и безрелигиозность легко выказываются внешним образом, потому что эти люди имеют мало влияния друг на друга, и нет такого класса, который взял бы на себя наблюдение за благочинием в обществе. Равенство состояний никогда не создает порчи нравов, но иногда оно дает ей возможность выказываться.

(V.) Стр. 873.

Если оставить в стороне всех тех, кто не думает или не смеет высказать то, что он думает, то и тогда мы заметим, что большинство американцев довольны управляющими ими политическими учреждениями, а я полагаю, что они и в самом деле довольны. Я смотрю на это расположение общественного мнения как на признак, а не как на доказательство безусловно высокого достоинства американских законов. Национальная гордость, удовлетворение, даваемое законодательством господствующим страстям, случайные события, незаметные недостатки и больше всего этого интерес большинства, закрывающий рот несогласным, – все это может в течение долгого времени вводить в заблуждение целый народ так же, как и одного человека.

Посмотрите на Англию: в течение всего XVIII века льстила ли себе больше когда-либо какая-нибудь нация, был ли более совершенно доволен собой какой-нибудь народ? Все в конституции было тогда хорошо, безукоризненно, даже самые явные недостатки. В настоящее время множество англичан, кажется, только и заняты доказательством того, что эта самая конституция во многих местах полна несовершенств. Кто же был прав, английский народ прошлого столетия или теперешний английский народ?

То же самое произошло во Франции. Несомненно, что при Людовике XIV масса народа страстно любила ту форму правления, которой управлялось тогда общество. Ошибаются те, кто думает, что характер французов в то время изменился. В этом веке во Франции могли быть проявления рабства в известных случаях, но в ней не было рабского духа. Писатели того времени испытывали энтузиазм, возвеличивая королевскую власть превыше всех других, и не было такого безвестного крестьянина, который в своей хижине не гордился бы славой своего верховного вождя и не умер бы с радостью восклицая: «Да здравствует король!» Эти же самые формы стали потом для нас ненавистны. Кто же обманывался – французы времен Людовика XIV или французы нашего времени?

Таким образом нельзя составить только на расположении народа суждение о его законах, поскольку, переходя из одного века в другой, народные взгляды меняются; судить о них можно лишь на основании более высоких мотивов и общего опыта.

Любовь к своим законам, выказываемая народом, свидетельствует о том, что не следует спешить их изменять.

(W.) Стр. 936.

В главе, к которой относится это примечание, я указал на одну опасность; здесь я хочу указать на другую, реже встречающуюся, но которая, если бы она когда-нибудь появилась, была бы гораздо серьезнее.

Если бы любовь к материальным наслаждениям и склонность к благосостоянию, внушаемые людям равенством, проникнув в дух демократического народа, наполнили