Человек государев 4 - Александр Горбов
«Этот негодяй пытался убедить следствие в том, что Вы, Михаил, бегали по потолку и при этом отстреливались, — писал среди прочего Корш. — А также пробили насквозь подземелье и вырвались на поверхность. Сила его воображения, безусловно, впечатляет. Хотя, признаться, меня самого в своё время удивил и исключительно порадовал продемонстрированный Вами уровень владения боевой магией. Не сомневаюсь, что Ваша родовая магия, усиленная и дополненная возможностями, которые предоставляет Коллегия, будет расти и впредь. Я пока ничего не обещаю, однако уверен, что по окончании командировки Ваш карьерный рост не заставит себя ждать».
Я выдохнул. Уф-ф! Своими глазами фокусы Захребетника Корш не наблюдал, а большую часть того, что рассказал Розенкранц, по всей видимости, списал на «силу воображения» и особенности родовой магии Скуратовых.
Я быстро набросал ответ. Поблагодарил Корша, сообщил, что разместился прекрасно, задание от Оползнева получил и приступил к выполнению. Когда осмотрюсь получше, отправлю более подробное письмо.
Следующим я открыл послание Ловчинского. Володя передавал приветы от Колобка и Цаплина, сообщал, что в управление всё по-прежнему — беготня и сумасшедший дом. Много времени отнимает сбор материалов по делу Розенкранца, допросы свидетелей и «прочая ерунда». Зато преступления, связанные с нефритом, резко пошли на убыль. Ловчинский выражал осторожную надежду, что, пока я «отдыхаю на курортах Урала», эта пакость вовсе сойдёт на нет. А вот окончание письма Ловчинского заставило меня закатить глаза и схватиться за голову.
«А ещё на днях в управление наведывалась барышня, которая представилась репортёром „Столичных ведомостей“, — писал Володя. — Я после проверил, статьи за авторством Норд А. у них действительно публикуются. Барышня назвалась твоей давней знакомой, утверждала, что ты будешь безумно рад её видеть, и требовала представить господина Скуратова пред её светлые очи немедленно. Охрана, разумеется, не пропустила, позвали меня. Я сообщил, что ты находишься в отъезде и вернёшься никак не раньше весны. Барышня пришла в неистовство, обвинила тебя в трусости, а меня во лжи. Я посоветовал ей оглядеться по сторонам, припомнить, где она находится, и впредь, если не желает провести последующие трое суток в компании воровок и работниц подпольных домов терпимости, следить за словами, которые произносит. Тут барышня резко сбавила тон, извинилась и сказала, что она просто чрезвычайно расстроена невозможностью увидеться с тобой. Пустила слезу, спросила твой адрес. Адреса я не дал — ни московского, ни того, по которому пишу сейчас, — сказал, что не положено. Рассудил, что ежели эта особа тебе интересна, то ты и сам без труда найдёшь способ с нею связаться. Но если я поступил неправильно, скажи, и я немедленно сообщу барышне твой адрес. Выглядит она, к слову, весьма аппетитно. И если сам ты не имеешь на неё видов, то…» — В конце строки стояло многозначительное троеточие.
Я схватился за перо.
«Друг мой Володя! Послушай моего совета. Если жизнь и рассудок дороги тебе, держись от этой аппетитной барышни подальше! Беги, глупец, и постарайся никогда больше не попадаться ей на глаза. Иначе при следующей вашей встрече узнаешь, что успел стать её женихом, возлюбленным, отцом троих детей, начальником управления, а также героем ежедневно публикуемого бульварного романа. Рассказывать обо всём этом она будет так вдохновенно, что сомнения в правдивости её слов не останется даже у тебя самого. Верь мне, я знаю, о чём говорю».
Закончив с ответом Ловчинскому, я вскрыл последнее письмо. И чуть не прослезился — оно было написано такими же фиолетовыми чернилами, какими обычно писала моя матушка. Листки почтовой бумаги даже пахли так же — фиалкой, — и строчки были такими же красивыми и ровными, украшенными старомодными завитушками.
Ирина Харитоновна писала, что Григорий Николаевич просит мне кланяться и обещает, что как-нибудь на днях непременно напишет сам. Однако выражала осторожное сомнение в том, что это произойдёт скоро, и брала на себя смелость сообщить мне его новости.
Григорий Николаевич помирился с соседом, тем самым генералом, из-за которого Принцессе пришлось уехать со мной в командировку. Подробности примирения Ирине Харитоновне известны не были, зато о том, что примирение состоялось, узнал не только весь Гусятников переулок, но и Чистопрудный бульвар, и прочие прилегающие улицы. В ознаменование примирения Зубов с генералом «выпили немного шампанского» — Ирина Харитоновна всегда отличалась деликатностью в оценке объёма алкоголя, употребляемого Зубовым. После этого небольшого количества шампанского Зубов и генерал прибежали в наш дом и собственноручно выкатили на улицу приснопамятную пушку для фейерверков, подаренную Зубову тульскими сослуживцами.
«Ах, Михаил Дмитриевич! Фейерверк был, безусловно, красив, у друзей Григория Николаевича прекрасный вкус. Однако, к сожалению, прочие соседи в большинстве своём остались недовольны. Вероятно, тем, что выстрелы прозвучали в ночное время, многих разбудили, в некоторых домах дребезжала посуда и оконные стёкла. А также выстрелы напугали сидящих на деревьях ворон. Они взмыли в небо и орали потом ещё не менее часа. Зато Григория Николаевича и его превосходительство фейерверк привёл в полный восторг! Городового, прибежавшего на шум, по распоряжению его превосходительства угостили водкой. И далее они палили из пушки уже втроём — до тех пор, покуда не закончились заряды. На другой день Григорий Николаевич ужасно сокрушался, что при сей феерии не присутствовали вы, Михаил Дмитриевич, и пропустили всё веселье. А через три дня Григорий Николаевич сообщил мне, что получил звание штабс-ротмистра. По каковому поводу он отправился в ресторацию отмечать это событие, захватив с собою его превосходительство и пушку, и по сию пору не вернулся. Когда вернётся, вероятно, сообщит подробности. И тогда, милый Михаил Дмитриевич, я с превеликим удовольствием напишу Вам ещё одно письмо».
Представив себе, как Зубов грузит на извозчика генерала и пушку, я расхохотался в голос.
И впрямь жаль, что не присутствовал при этом! Хотя, с другой стороны, может, и хорошо, что меня не было. Коллеги не раз говорили, что привлекать к себе лишнее внимание представителю нашего ведомства не следует. Устраивать эскапады может Зубов, к его поведению соседи давно привыкли. Или генерал — этот вообще уже на пенсии, терять ему нечего. А чиновнику Государевой Коллегии вид должно иметь солидный и суровый.
Я собрался писать ответ. Через Ирину Харитоновну поздравить Зубова с получением долгожданного звания и пожелать дальнейшего продвижения по службе. А заодно намекнуть, что дружба с генералом — это, безусловно, хорошо, однако пушка — несколько не тот предмет, который следует таскать с собой в кабаки. Не все рестораторы приветствуют такого рода развлечения.
Но тут в мою дверь
