Иран от Хомейни до Хаменеи - Дмитрий Анатольевич Жуков

Однако может создаться впечатление, что духовенство было целиком настроено революционно и признавало авторитет аятоллы Хомейни. Некоторым претил его радикализм, который не соответствовал старой пословице: «Богу – богово, а кесарю – кесарево». Они стояли за старые методы преподавания, старались ограничить круг знаний, даваемых богословскими центрами, лишь тем, что освящено средневековой традицией.

Сравнительно недавно ученик имама шейх Казем Рашид рассказал мне, как аятолла Табатабаи при поддержке Хомейни добивался у сдержанного великого аятоллы Боруджерди в свое время введения расширенного курса философии в семинариях и как тот обдумывал это 24 часа, прежде чем дал разрешение, несмотря на сопротивление обскурантов.

В письме к младшему сыну Ахмеду имам четко, как всегда определил свои отношения с этим кругом, который доставит ему еще много хлопот:

«Раны, наносимые намеренно и ненамеренно иностранными агентами (подразумеваются те, которых у нас принято называть «агентами влияния» – Д.Ж.) в среде духовенства, были и остаются во много раз более глубокими, чем те, что наносятся нашими противниками. На заре исламской борьбы, если кто-нибудь говорил:

«Шах – изменник», то тотчас следовало в ответ: «Шах – шиит». Группа отсталых формалистов считала все запрещенным религиозным законом, и никто не мог им перечить. Душевная боль твоего старого отца из-за этой косной группы несравнима с той, которая вызывалась давлением и преследованиями со стороны других… Изучение иностранного языка, занятия философией и теорией познания считались греховными и политеистическими. В медресе Фейзие мой бедный сын, покойный Мустафа, попил воды из чашки, так они потом тщательно помыли эту чашку. И сделали это, потому что я преподавал философию!!!» (Выделено мною – Д.Ж.)

С 1961 по 1964 год Хомейни подвергался не только гонениям шаха, но и бесконечным лицемерным придиркам некоторых коллег по богословскому центру в Куме. После смерти аятоллы Боруджерди места его в качестве духовного лидера шиитской общины стал добиваться аятолла Шариатмадари. В Куме он имел немало сторонников, которые считали, что Хомейни еще слишком молод (в 60 лет) для такого положения, что у него мало богословских сочинений (?), что свои лекции он читает слишком живо, включая в них острые политические вопросы, вопреки общепринятым схоластическим методам.

Шариатмадари даже арестовывался во время событий 1963 года, но вскоре его освободили, поскольку выяснилось, что он стоит за неучастие в политике и поддерживает начинания шаха. Но по авторитету у верующих, молодых преподавателей, студентов он не шел ни в какое сравнение с Хомейни, который предлагал активную тактику и решительную стратегию в борьбе с коррупцией и иностранным засильем.

Шах подыскивал на место лидера более авторитетную личность. Он обратился к аятолле Хакиму, который руководил религиозными центрами Ирака и пользовался большим влиянием у шиитов Ирана, Сирии, Ливана, Индии и Пакистана, но иранское духовенство настаивало на том, чтобы резиденцией великого аятоллы всех шиитов был Кум. Хаким сделать это отказался, хотя фактически стал главой шиитского мусульманского мира, то есть стал преемником Боруджерди. Но это не значило, что в его руках сосредоточена высшая религиозная власть, поскольку, напомним, никакой жесткой властной пирамиды не существовало, и чем больше пытаешься вникнуть в систему влияний различных духовных лидеров, тем более убеждаешься в своеобразном демократизме шиитской системы, поддерживаемом свободой высказывания мнений, которая всеми принималась, как должное, если не выходила за рамки основ мусульманской религии.

Эти рамки не могли быть нарушены и самим шахом, который излагал свою идеологию в многочисленных интервью и книгах «Мое служение родине», «Белая революция», «К великой цивилизации». В них он пытался доказать исконную приверженность иранского народа монархии, убедить, что его политика – это «революция шаха и народа», что в аграрной реформе, в акционировании предприятий он видит установление социальной справедливости.

Но история насмешлива. Вот шах клянется быть верным «священным принципам ислама», но тут же обвиняет мусульманских лидеров в корыстных, демагогических и реакционных целях, явно неистовствуя из-за того, что не может создать прочный служебно-религиозный каркас и подчинить себе всю богословскую элиту, а, следовательно, их многомиллионную паству. И он начинает действовать в собственной стране как мародер, опираясь на компрадорскую буржуазию, тайную полицию и армию, руководимую американо-израильскими советниками.

Изгнав Хомейни и превратив его в глазах народа в мученика и героя, шах лишь подстегнул антимонархические настроения, задел национальную гордость и, по сути, стал могильщиком монархии.

Все обращалось против него. Вроде бы он боролся за прогресс и просвещение, опираясь на изречение из Корана об обязанности каждого правоверного приобретать знания, но с этим никто и не спорил. Вопрос был в том – какие знания? Развращающие или укрепляющие народную нравственность? Воспринимать многовековую исламскую культуру поведения в быту и обществе или следовать «вестернизации» ее со всеми вытекающими и знакомыми уже нам последствиями?

Он призывал духовенство не заниматься политикой, которая – всегда игра, а «политики – игроки даже в лучшие времена», что казалось явным лицемерием «шаха – тени Бога на земле» и противоречило основам ислама, круто замешанном именно на политике.

И именно это обстоятельство побудило Хомейни и его сторонников обратиться к традиции, к духу и букве Корана, но действовать вполне современными методами. Они исходили из того, что покорность воле Божией не отрицает духовной свободы, единственно реальной свободы в мире, где властители говорят одно, а делают совсем другое.

Да, западная цивилизация с ее техническими достижениями вызвала у некоторых пренебрежение к собственным культурным и религиозным традициям, но гораздо меньшее, чем в христианском мире, где религия задвинута на третий план, не выполняет своей роли и лишена всякой власти.

В Иране «вестернизация» развратила верха и отчасти молодежь, но устои живы в народной глубинке, на которую и надо опираться. Марксисты тоже не найдут там опоры, поскольку они атеисты, да и мировоззрение их, возникшее на Западе, мало чем отличается от буржуазного практицизма, который сулит народу угнетение, а правителям благоденствие в любом случае.

Что же касается науки и современных технических достижений, то разве не известен хадис, где Мухаммед говорит: «Я – град знания, а Али – врата его». Великие державы силою обстоятельств ушли вперед в производстве компьютеров, но прибавилось ли там нравственности и морали? А технический прогресс – дело наживное. При должном исламском руководстве коллегам Хомейни виделся «третий путь» развития, не предусмотренный ни столпами капитализма и неоколониализма, ни светочами коммунизма, который, по словам аятоллы Телегани, «не изменяет психологии человека», остающейся «частнособственнической».

Лишь ислам способен воспитать богобоязненного человека в духе свободы, равенства и гуманизма. Заимствование научных и технических достижений Запада и Востока – не грех, но в «третьем пути» не будет места запрещенному Кораном