Иран от Хомейни до Хаменеи - Дмитрий Анатольевич Жуков

Имам в семейном быту никогда не сердился и не делал никакого различия между членами семьи. Если дети старшего сына не соглашались с ним, он старался их убедить.

Во время ссылки имама дочь с мужем оставались в Тегеране, в материальном отношении жили скромно. Мужа вызывали кое-куда и пытались подкупить, но ничего у них не вышло.

Когда я спросил ее, как писалось письмо Горбачеву, она ответила, что узнала о нем потом и сама расспрашивала. Отец ответил, что людям в России живется плохо, и потому он решил написать письмо. Имам считал, что люди верующие стремятся к совершенству, а коммунистическая агитация отвращает их от Бога. При возможности люди сами устремятся к Богу. Мировое зло старается отторгнуть их от Всевышнего.

И еще об одной встрече.

С Константином Викторовичем Шуваловым, теперь уже бывшим российским послом в Иране, мы встретились для беседы буквально накануне моего отъезда из Тегерана. Я слышал о нем, как о человеке сравнительно молодом, строгом, не женатом, проживавшем в своей резиденции с матерью.

За два года до этой встречи я написал политическую биографию имама Хомейни, в которой высказался довольно насмешливо о спутниках Шеварднадзе, который доставил имаму ответ на его письмо Горбачеву. Увидев узкие улицы, ведущие к дому имама, небольшую комнатку, в которой он жил до самой смерти, я представил себе, как кортеж машин нашего тогдашнего министра иностранных дел не мог проехать к дому и как разместились сопровождавшие его в крохотной комнатушке. И вдруг я узнаю от посла, что именно во время той встречи он был переводчиком беседы имама с Шеварднадзе.

– Ну, а то, что вы написали, – сказал мне Константин Викторович, – будто бы Шеварднадзе сидел на стуле, а остальные на ковре, было совсем не так, стулья нашлись для всех.

Я слышал от работников посольства, от его политического советника Сергея Федоровича Бывшева и от советника по культуре неизменно приветливого и внимательного Николая Александровича Реца, что Шувалов большой знаток Ирана. Он учился в Тегеранском университете, изучал персидскую классическую литературу.

И теперь, когда отношения между Россией и Ираном становились все более перспективными, сулили взаимовыгодное политическое, культурное и экономическое сближение, он блестяще справлялся со своими дипломатическими обязанностями, как и его коллега в Москве господин Мехди Сафари.

Я высказал послу свою точку зрения на обстановку в Иране, попрежнему подозревая, что ведется тонкая политическая игра правящей элиты с народом, аннулирующая противодействие различных идейных направлений.

Шувалов заговорил убежденно о том, что я недооцениваю иранцев, что по характеру своему они свободолюбивы, не очень уважают власть и не укладываются ни в какие схематические рассуждения.

Он рассказал, как советский посол В. Я. Ерофеев, служивший в Иране перед революцией, услышал как-то от шаха: «Почему, вы думаете, я зовусь шахиншахом (шахом шахов)? Да потому что каждый мой подданный считает себя шахом».

Посол уверял меня, что в Иране законы законами, а большее уважение внушает личная инициатива. Здесь всякий правитель должен обладать великолепной интуицией, знать психологию иранцев, чтобы управлять ими.

Константин Викторович опроверг и мои наблюдения, судя по которым иранцы мне показались похожими на русских. Терпят, молчат, а потом их не остановишь… Он говорил, что иранцы более рационалистичны. Сказывается опыт двадцати пяти веков государственности. Они больше склонны в своей массе к размышлению над общественными и религиозно-философскими проблемами, но есть и свои минусы – эти размышления нечасто применимы к делу.

И еще одна особенность. В шиизме заложен принцип справедливости. А, в общем, по складу ума иранцы похожи на евреев. По психологии, по игре воображения, по системе ценностей. Осталось многое от иудаизма, который влиял на образование ислама. Но культурные традиции берут свое начало в домонгольском периоде ислама и в еще более далеких временах. Во многих персидских именах проглядывают зороастрийские корни. Арабы не раз укоряли персов за «скрытый зороастризм».

Посол много и интересно говорил о культурном наследии Ирана. Кроме прочего он напомнил, что письмо – подарок Аримана. Авеста передавалась изустно. Звук держит святость, начертание убивает.

И вера, ислам, проявляет себя здесь немного по иному, чем в других мусульманских, особенно арабских, странах. Иранцы меньше других склонны афишировать свои взаимоотношения с Аллахом.

Посол предлагал вспомнить большое число ересей, возникавших в Иране, проповедников, стремившихся доказать, что внешняя сторона религии, муллы, мечети не приближают к Богу. И даже призыв к молитве, азан, звучит здесь не слишком громко и назойливо.

Когда я его расспрашивал о религиозно-государственных деятелях, он согласился, что Хатами благостен. Он подчеркнул интерес духовного руководителя Хаменеи к языку, литературе. Что же касается того, что я услышал о Рафсанджани, то посол сказал, что тот долго был у власти, и поэтому обиды накапливались у многих. И еще он подчеркнул, что Рафсанджани прагматик и больше занимается экономикой.

Мы поговорили с ним о памяти образованных иранцев. Он сказал, что когда еще был студентом, его поражало, как много стихотворений удерживается в голове каждого профессора.

Он говорил, что с русской стороны надо проявлять больше инициативы для того, чтобы расширять взаимоотношения с иранцами во всех областях. Привел даже персидское выражение «подогреть базар».

Я заметил, что в Иране очень распространен английский язык среди образованных людей. И вообще, судя по газетам, «большой сатана» гораздо привлекательнее для иранцев, чем «чертенята», не говоря уже о России, которая удостаивается упоминания в редких случаях.

Константин Викторович подтвердил мое наблюдение:

– Не помню где, но я вычитал, что в Иране наблюдается «застенчивая влюбленность в Америку».

Он добавил, что не следует недооценивать влияния четырех миллионов иранцев, проживающих в Америке и других странах. У многих родственники – процветающие западные бизнесмены.

* * *

Недавно мне попались воспоминания Эдуарда Шеварднадзе, который 25 февраля 1989 года привез в Тегеран ответ Горбачева на письмо имама Хомейни. Не помню, каким образом, но копия ответа советского президента с его факсимильной подписью оказалась у меня. В печати этот ответ не публиковался.

Как вспоминает Шеварднадзе, письмо Хомейни заставило Михаила Горбачева задуматься. «Он не знал, что ему ответить». Как не знал, что пребывать ему в должности оставалось всего года два, хотя он обещал, что с пути, на который встала наша страна в 1917 году, она не сойдет никогда.

Описывая свою встречу с имамом Шеварднадзе подчеркивал международное значение ее, поскольку тот редко встречался со знатными иностранцами.

«Шел снег, Хомейни жил на высоком месте. При входе нужно было, как и в мечети, снимать обувь. Я разулся