Гагарин - Лев Александрович Данилкин
С Поповичем повторили тот же эксперимент: погас свет, в сурдокамере что-то зашипело, захрюкало и засвистело. Потом заметались жуткие лучи, ударили в набат невидимые колокола. В те секунды, когда слепящие лучи метались по камере, высвечивая то лицо космонавта, то приборы, то кресло, то стены, мы увидели широко раскрытые глаза Поповича – он хохотал, от удовольствия размахивая руками, и даже прыгал. “Во дают! – кричал он. – Во дают!”{27}
Гагарину “в полете” был задан “перевернутый” распорядок дня: днем он должен был спать, а ночью нести вахту. Юрий быстро перестроился: он без труда освоил новый рабочий ритм. Надо работать – он четко проводил методики, был организован и дисциплинирован. Наступал отдых – Юрий ложился, быстро засыпал, сон был глубоким, спокойным. Просыпался в точно назначенное время и сразу приступал к делу. Во время пребывания в СБК–48 он ежедневно вел дневник и вносил в него необходимые записи: параметры микроклимата объекта (температура, влажность), показатели межэлектродного сопротивления перед регистрацией электрофизиологических параметров; личные впечатления, оценку своего самочувствия, настроения (например: “…самочувствие хорошее. Настроение бодрое. Все идет нормально”), а также рационов питания (см. отрывки из его дневника) и пр.{50}
В вынужденном одиночестве он читал Пушкина, Маяковского, пользовался библиотекой, подаренной будущим космонавтам издательством “Молодая гвардия”. Увлеченно мастерил, напевая свою любимую “Я люблю тебя, жизнь”{33}.
С утра физзарядка, велоэргометр, ходьба и бег на месте.
<…> Меню Гагарина состояло из содержимого туб с супами, копченой колбасы, плавленого сыра, хлеба{45}.
Фаина Казецкая (повар):
Когда будущие космонавты сидели подолгу в барокамере (бывало, не одну неделю, практически без движения), то мы больше готовили овощных блюд. Морковные, капустные котлеты, омлеты{51}.
Ю. Гагарин, В. Лебедев (“Психология и космос”):
Если первым космонавтам (Гагарину, Титову, Николаеву и Поповичу) разрешалось воспользоваться книгами, другие космонавты этого были лишены. В их распоряжении находились лишь набор цветных карандашей, бумага, деревянные чурбачки и нож{52}.
Вдруг послышалась странная песня:
– Вот порвались шнурки…
На Земле включили телевизор…
Пора готовиться к записи…
Сколько мне дали электродов…
Один электрод с желтым шнурком…
Другой электрод с зеленым шнурком…
Третий с красным…
Голос у певца был такой, будто он пел в банку. А он продолжал:
– Скоро пора обе-е-дать…
На первое суп-пюре…
На второе плавленый сыр…
На третье плавленая колбаса!
– Ну уж это ты врешь, – засмеялась лаборантка из отдела питания.
– Ночью мне приснились беляши… – продолжалось пение.
Мне было непонятно все это, и Федор Дмитриевич просто объяснил:
– Иссякли впечатления в камере. Вот он и ищет новых впечатлений. Поет, как казах, обо всем, что видит…{47}
– Юрий Гагарин в заточении любил поюморить, – вспоминает кандидат биологических наук Ирина Пономарева, работавшая когда-то лаборанткой в отделе отбора и подготовки Института авиационной и космической медицины. – Представляете? Вечер. И вдруг вместо кодового штатного сообщения Юра неожиданно четко докладывает: “Пройдено сорок миллионов километров! Приближаемся к планете Венера! Подготовить посадочную площадку! Лаборант, вы готовы?” В каком-то замешательстве я что-то ответила и тут же, спохватившись, отключила обратную связь, ругая себя за нарушение режима и условий эксперимента{53}.
От Юрки отдает только спокойствием, но не больше. У него есть круг заученных стереотипных фраз, которыми он может ограничиться в разговоре, иногда он так и делает. На любую похвалу Юрка отвечает всегда одной фразой: “Как учили!” На вопрос: “Какую книжку или музыку тебе передать?” – тоже есть свой неизменный ответ: “Про любоф”. Сидя в камере, он часто повторял это слово, даже тогда, когда его никто ни о чем не спрашивал, просто замолкает музыка – и сейчас же из динамика слышится Юркин голос:
– Про любоф! Давай про любоф!
Как-нибудь подшучу над Юркой, спрошу у ребят: “Хотите, Юрка сейчас скажет одну фразу, а мы его и просить об этом не станем?.. Достаточно будет похвалить: «Юр, молодец ты какой… здорово сидел сутки!» – и вы услышите ответ: «Как учили!»”{14}
– Страшной силы, – применяя свое излюбленное выражение, пошутил Юрий Алексеевич{55}.
У Юрия было очень подвижное лицо. Малейшие оттенки настроения отражались на нем, как у всякого горячего по натуре человека{4}.
Ю. Гагарин, В. Лебедев (“Психология и космос”):
Сильному, уравновешенному типу высшей нервной деятельности с хорошо сбалансированными и подвижными нервными процессами соответствует сангвиник; <…> к представителям этого типа отнесли и одного из авторов этой книги. Сангвиник, по характеристике Павлова, “горячий, очень продуктивный деятель, но лишь тогда, когда у него много есть интересного дела, то есть постоянное возбуждение”. Сангвиник подвижен, легко приспосабливается к изменяющимся условиям жизни; он быстро находит контакты с окружающими, а потому общителен, не чувствует скованности с новыми для него людьми. В коллективе сангвиник весел, жизнерадостен, с охотой берется за новое живое дело, способен сильно увлекаться. Чувства у него легко возникают и легко сменяются, поэтому он без труда может преодолеть гнетущее настроение, если оно возникает в опасных ситуациях; обычное же его состояние – оптимистическое. Большая подвижность нервных процессов сангвиника способствует гибкости ума сангвиника, она помогает ему легко переключать внимание и схватывать новое{52}.
По результатам выполнения заданий при необычном, перевернутом распорядке: ночью – деятельность, днем – отдых. Одиночество перенес легко. Отклонений от нормы не обнаружил{41}.
Весь август и часть сентября 1960 года прыгали на большое лесное озеро. С разной высоты, в разную погоду, выполняя самые различные задания. Прыгать на воду не простое дело. Одно из заданий состояло в следующем. Космонавт делает затяжной прыжок. Но когда до воды остается всего несколько метров, нужно было освободиться от подвесной системы и приводниться без парашюта. За время спуска тело набирает большую скорость, и пилот, одетый в комбинезон, погружается в воду. Требовалось не только нaучитьcя умело управлять своим телом, но и с точностью до секунды отсчитать время, умело регулировать дыхание. А потом вплавь добраться до лодки{34}.
Полюбилось им и не знакомое никому раньше занятие – прыжки на батуте, которые они до этого видели только в цирке. Как-то, уже поздней осенью, ребята пошли к сетке, чтоб “покрутить сальто”. На брезенте, которым был покрыт батут, лежал слой снега. <…> космонавты, недолго думая,
