Гагарин - Лев Александрович Данилкин
13 декабря 1960 года.
…Первым на двенадцать “же”[25] пошел Юрка. Я волновалась, когда его вращали, и все тоже волновались. Герка в шутку прятался за вибростенд. Когда закончили вращение, все бросились к креслу. Юрка был такой же, как после предыдущих испытаний. Но когда он встал с кресла, мне показалось, что чувствует Юрка себя неважно. Был какой-то неразговорчивый и быстро ушел. Гера после вращения был веселее. Это заметил и Григорий Федулович, который так и считает, что Гера в этот раз перенес испытание лучше. Можно, конечно, объяснить почему: все-таки Юрка шел на неизвестное, а Гера шел по проторенной дорожке{14}.
Но все же режим физических тренировок на перегрузки при старте и возвращении был крайне избыточен и беспощаден. Живых людей сознательно подводили к границе между жизнью и смертью{6}.
А врачи в перерывах между испытаниями пытливо заглядывали в глаза и участливо спрашивали: “Как здоровье? На что жалуетесь? Не жмет ли сердечко?” Да если бы и жало, то разве нашелся хотя бы один, кто поверил в искренность врачей? Не зря Юрий Гагарин, Алексей Леонов и Виктор Горбатко подняли бунт на корабле во время проведения бесконечных проверок состояния их здоровья: им не нравились неизвестность и длительность повторяющихся без конца самых трудных и мучительно переносимых тестов, особенно постепенно повышающиеся нагрузки на центрифуге, которую они люто возненавидели. Летчики не любили как центрифугу, так и врачей, но притворялись, что любят их{12}.
Том Вулф (“Нужная вещь”):
В результате все летучие жокеи начинали считать врачей своими естественными врагами. Отправиться на прием к врачу было невыгодным делом. Пилот мог либо сам справиться со своей бедой, либо капитулировать в приемной доктора. Выйти из строя по медицинским причинам не было унизительным. И, тем не менее, это было унижение – ведь это значило, что у тебя больше нет одного не поддающегося определению и очень существенного качества, которое могло утратиться в любой момент{40}.
16 июня <1960>. В этот день первичная партийная организация рассмотрела заявление Юрия Алексеевича Гагарина, в котором он просил принять его в члены КПСС… Хочу быть активным членом КПСС!{41}.
Юрий Гагарин:
Домой приходил усталый, ног под собой не чуял. Понянчусь с дочкой, присяду и начинаю клевать носом. Жена беспокоится, допытывается: что, мол, с тобой? И вынудила-таки сказать:
– Собираюсь в космос… Готовь чемодан с бельишком… Валя восприняла это как шутку, но вопросов больше не задавала{42}.
28 июля <1960> – новый старт. На борту корабля собачки Чайка и Лисичка. Через 30 секунд полета взорвалась камера сгорания двигателя. Ракета упала в степи. Животные погибли{44}.
28 июля. Подошла очередь Гагарина на эксперимент в сурдокамере{41}.
В полной изоляции от внешнего мира находится будущий космонавт. Десять суток предстоит ему пробыть одному{45}.
Место проведения – барокамера[26], которая находилась в старом здании, которое сотрудники ГНИИИ АиКМ называли “Мавританией”. В этом здании была гостиница “Мавритания”, в которой, как описано в романе Л. Н. Толстого “Воскресение”, Катюша Маслова как будто отравила купца. Здание действительно было старинной постройки, барокамера установлена в большом помещении (возможно, это была “зала”) с высокими сводчатыми потолками{46}.
Сурдокамера – довольно большое и сложное сооружение, с очень толстыми звуконепроницаемыми стенами… По своему оборудованию и назначению сурдокамера очень похожа на “башни молчания”, которые в свое время были построены в Колтушах по идее И. П. Павлова… “Башни молчания” широко использовались для исследований слуха и органов чувств, а затем и для исследований высшей нервной деятельности человека{17}.
Для наблюдения за будущим космонавтом установлены специальные телевизионные и киносъемочные камеры, кроме того, обслуживающий персонал и научные работники могут видеть испытуемого через специальные смотровые люки. <…>
Чего только в этой толщине не заложено, чтобы в камеру не проник звук! В стенках спрятана целая лаборатория. Она будет стеречь тишину. Снаружи камера похожа на рубку корабля, который готовится к отплытию. Здесь даже иллюминаторы. Но они не пропускают дневного света. Освещение там только внутреннее. Камера изолирована от всего: от звука, от света, от внешнего мира. Даже атмосфера у нее будет своя{47}.
Почти две недели находился он в абсолютной изоляции. Для Валюши это была его очередная “служебная командировка”. Юрий составил для себя четкий распорядок, в котором главным была работа. Он читал Ефремова, рисовал звездное небо, записывал свои размышления о характере предстоящего полета{8}.
Борис Волынов:
Представьте: небольшая металлическая барокамера. Все заставлено банками, склянками, едой… Стоит кресло авиационное. Спинку отбрасываешь для сна – и встать уже невозможно, нет места для ног. Когда спинка вертикально, можно “развлекаться” – зарядку делать, бегать, прыгать. Но на одном месте{49}.
Виктор Горбатко:
Особенность тут в том, что меня слышат, а я – совершенно нет. То есть мы готовились на случай, когда в полете нет связи с Землей, на случай одиночества. В первых полетах, когда летали по одному, было очень важно знать, насколько человек готов к этому моменту, когда связь с Землей прервется и, кроме молчаливого космоса, рядом никого нет{1}.
Юрий Гагарин:
Отрезан от всего мира. Ни звука, ни шороха. Никакого движения воздуха. Ничего. Никто с тобой не говорит. Время от времени, по определенному расписанию, ты должен производить радиопередачу. Но связь эта – односторонняя. Передаешь радиограмму – и не знаешь, принята она или нет{42}.
По сигналу ведущего врача в сурдокамере погас свет. И тотчас послышался не то шелест, похожий на движение змеи, не то скребущие звуки, словно что-то грызла крыса. Потом глухо и страшно что-то ухнуло. Раздались стоны и вопли, от которых даже у меня, человека, сидевшего в светлой лаборатории и знавшего, что идет эксперимент, побежали мурашки по спине. В то же мгновение врачи включили зычные ревуны, способные оглушить и разъярить любого человека. В камере забегали алые, синие и зеленые лучи. Огненные вспышки, слепящие молнии в сочетании с ревом и шипением могли свести с ума любого{27}.
…Вырабатывается способность плодотворно работать и не прерывать свою деятельность даже при помехах. В качестве помех используются музыкальные ритмы, внезапные слуховые
