Принц и квакерша - Виктория Холт

КВАКЕРША С СЕНТ-ДЖЕЙМССКОГО РЫНКА

Ханне Лайтфут было около пяти лет, когда она вместе с матерью переехала к дяде Генри Уилеру на Сент-Джеймсский рынок. Воспоминания о прежней жизни были смутными — нечто похожее на страшный сон, от которого она просыпалась в ознобе в уютной постели, которую делила с матерью. Ведь отцовская сапожная мастерская в Уоппинге разительно отличалась от процветающего заведения дяди Генри на Сент-Джеймсском рынке.

Отца она не помнила; возможно, при его жизни всё было проще; ей было всего два года, когда его не стало. Мать рассказывала, что ее семья — Уилеры, о которых всегда говорили с благоговением, — была не в восторге от этого брака. Мэттью Лайтфут был не слишком ревностным квакером, и мать вышла за него вопреки советам родных; те ничуть не удивились, узнав, что в Уоппинге она живет в нищете.

Но Мэттью умер, а дядя Генри, человек глубоко набожный и истинный квакер, дал своей сестре Мэри три года помучиться в искупление ее безрассудства, после чего пришел на помощь и предложил кров в своей лавке белья.

Так что с малых лет Ханна лежала в большой кровати рядом с матерью и прислушивалась к шуму за окном, который неизменно приводил ее в восторг: голоса, спорящие из-за цены; мычание скота, пригнанного на продажу; хрюканье свиней; дребезжащий голосок бродячего певца; выкрики пирожника; напевы уличных торговцев.

«Лаванду, лаванду купите, друзья!

Шестнадцать веточек за пенни дам я…»

Или:

«Булавки! За пенни — три ряда,

Белые, мелкие — всё для труда!»

Она напевала эти песенки про себя — тихонько, ибо пение считалось легкомыслием, — когда одевалась в лучах теплого летнего солнца или в зимней стуже, а зимы бывали лютыми. Не то чтобы дядя Генри не мог позволить себе разжечь камин; просто он верил в аскетизм. Несмотря на достаток, они должны были жить просто.

В дурных снах — которые с годами случались всё реже — она по-прежнему слышала скрежет лодки о ступени причала, чувствовала склизкий, отдающий смолой дух реки, слышала, как мужчины насвистывают мотивы или распевают речные песни, слышала брань и яростные крики ссорящихся бедняков. К ней возвращалось то смутное, пустое чувство, имя которому — голод, и то оцепенение, имя которому — стужа. То была не та бодрящая прохлада, что царила в доме дяди Генри, а холод, рожденный отсутствием теплой одежды и скудостью трапезы. Ханне казалось, будто они перешли по мосту, оставив позади голод, нужду и нищету, и обрели благоденствие, которое приносят лишь праведная жизнь, бережливость и благочестие. Дядя Генри виделся ей благостным богом или древним рыцарем, что вызволил их из лап драконов и перенес из темниц отчаяния в чертоги благополучия.

Мать, Ханна знала это наверняка, разделяла ее радость. Мэри Лайтфут была готова на всё ради брата.

Когда Мэри с дочерью поселились у него, Генри Уилеру был тридцать один год, и он оставался холостяком. Мэри оказалась ему весьма полезной: она была отменной хозяйкой и принялась превращать его жилище в настоящий дом, на что не была способна ни одна служанка. Генри привязался к племяннице — девочка была очаровательна и с каждым днем хорошела. Впрочем, как истинный квакер, он не считал нужным подчеркивать эту красоту. Темные кудри следовало гладко зачесывать назад, открывая овальное лицо, и заплетать в тугие косы. Ребенку полагалось носить простое платье из серого сукна.

— Одежда дана человеку, дабы хранить его в тепле, сестра, — говаривал дядя Генри, — а не для украшательства.

— О да, брат, — пылко соглашалась Мэри.

Но Ханна, подрастая, всё больше тянулась к прекрасному, и когда одна из рыночных цветочниц подарила ей розу, она отнесла ее в свою комнату и приколола к платью. Ее огромные темные очи, казалось, засияли еще ярче; розовый цвет лепестков безупречно сочетался с серым сукном и подчеркивал нежный румянец чистой кожи.

Когда Ханна спустилась к обеду, дядя Генри вскрикнул от негодования.

— Что это на тебе, Ханна? — спросил он, и ей на миг почудилось, будто дьявол превратил прекрасный цветок в жабу или иное мерзкое существо — иначе она не могла объяснить тот ужас, что отразился на лице дяди.

Она опустила взгляд.

— Это… это роза, дядя.

— Роза. И что она там делает?

— Она просто там… дядя.

— Откуда у тебя такая вещь?

Она была в замешательстве. Ей было так приятно получить этот подарок; она наслаждалась ароматом цветка и тем, как ярко он смотрится на фоне платья; ей было радостно носить его. А теперь выходило, будто она совершила нечто ужасное.

— Старая Салли, цветочница, дала ее мне.

— Тебе не следовало ее брать.

— Она сама этого хотела, дядя.

— Место цветам в саду. Бог поместил их туда. Он не желал, дабы их носили ради суетного тщеславия.

Ханна вспыхнула, и, хотя сама она того не ведала, красота ее в этот миг была ослепительна. Это встревожило дядю Генри не меньше, чем ее мать. Они предпочли бы видеть ее невзрачной.

— Ты повинна в тщеславии, племянница, — произнес дядя Генри. — Думаю, мать твоя со мной согласится.

— Истинная правда, Генри, — прошептала Мэри Лайтфут.

— Сие есть грех в глазах Господа. Ступай в свою комнату. Сними этот цветок. И отдай его мне… немедленно.

На глаза ее навернулись слезы. Секунду она медлила, почти готовая пойти наперекор. Но тут она заметила ужас в глазах матери и представила, как их выставляют из этого уютного дома… обратно в Уоппинг… в ту холодную, ледяную каморку, где пахнет сапогами, речной тиной и веет смутной легкостью голода. Дрожащими пальцами она протянула ему розу.

Он взял цветок и заговорил голосом, гремящим от негодования, напомнив ей Моисея, который, спустившись с горы, застал свой народ за поклонением золотому тельцу:

— Ступай к себе. Молись… молись долго и искренне о божественной помощи. Она тебе потребна.

Она медленно поднялась по лестнице, ощущая на плечах тяжкое бремя греха.

В холодной комнате она опустилась на колени и молилась до тех пор, пока ноги не заныли от боли. Потом вошла мать, и они стали молиться вместе.

Когда они поднялись и мать Ханны, казалось, обрела уверенность в том, что Бог простил дочери ее нечестие, девочка осмелилась произнести, словно в оправдание:

— Но она была такой красивой, эта роза.

Для Мэри это послужило поводом к одной из тех нравоучительных бесед, из которых и