Мерцающий остров - Елена Владимировна Крыжановская

— Эй, мы так не договаривались, — поморщился Верен, когда друг осторожно проводил пальцем по ранам, чтобы корица глубже попала внутрь, уронил пустой пакет на траву и занялся ожогами. — Брось, само заживёт. Лекари всё уже обработали чем-то, вроде живицы. Она просто стёрлась.

— Чем-то, от чего у тебя жар не проходит, — не слушал Сильф. — Они учёные убийцы, что, им трудно за гроши купить настоящую « Я лицу»? Старое средство точно не повредит… Вроде, всё. Повернись.

Верен неохотно пошевелился.

— Да спина почти цела. Там стенка была рядом. Только плечи…

— Ага, и рёбра, — оценил Сильф. — У стены вдруг выросли здоровенные сапоги с тяжелыми подковами на каблуках. Смотри-ка, могу все гвоздики пересчитать!

— Убери руки, — сквозь зубы зашипел Верен.

— Больно? Странно, с чего вдруг? Тебе всего лишь чудом не переломили хребет. Нервы задеты… только не простуди! Холод к спине сейчас твой злейший враг, а «Ялица» согреет…

— Хватит.

— Сейчас… На меня ты рычишь, а им, небось, слова плохого не сказал. Слушай, а если эта подкова на удачу? Может, это и есть твой главный талисман? Хорошо, дальше само заживёт. — Сильф закрыл почти пустую банку «Ялицы», набросил Верену на плечи сложенную рубашку, камень, который служил ему спинкой кресла, накрыл свернутым вчетверо одеялом. — Устройся как-нибудь поудобнее. Я подожду.

— Куда ещё удобнее? На камнях жестко, одеяло колется, — капризным тоном, пародируя ворчание Тришки, пожаловался Верен.

— Я серьёзно. Будет очень плохо, — предупредил Сильф.

— И я серьёзно, — вздохнул сын дороги. — Мне и сейчас не так уж хорошо. Хотя лучше, твоими стараниями.

— Вежливость сейчас лишняя. Не вздумай потерять сознание, мне нужно твоё сотрудничество.

— Все палачи так говорят, — хрипло усмехнулся Верен. — Что нужно делать?

— Отдать. Сбросить, как старую шкуру, с мясом, с кровью то, что к тебе приросло. Метка пожирает тебя изнутри и добровольно не уйдёт. Он не такая слабая, как у других. Но зато менее чёткая, без номера. Тебя по ней труднее искать. Ты не можешь вернуться таким, как был, Барда больше нет, и я его даже не знал. Нужно, чтобы ты прямо отсюда шагнул к себе будущему. Думай о том, каким ты хочешь стать. Ты её любишь?

— Надеюсь… Хочу любить.

— Так начинай. Профессор сказал, от того, чем его травили, он снова и снова переживал худшие моменты своей жизни. С тобой будет так же. Ты должен собрать всё, что ненавидишь в себе, всё отчаяние, страх, горечь, боль, сожаления о прошлом и выплеснуть сюда, — вертолов приложил ему к груди ровно свернутый красный прямоугольник ленты. — Отдай!

Бесконечный хриплый вдох был ему ответом. Словно наступила агония. Верен смотрел и не видел, его глаза были открыты, но видел он только картины перед своим мысленным взором. Слышал голос Сильфа очень издалека. В горле снова горел огонь. По-настоящему, как тогда, когда незнакомый молодчик в маске полыхнул ему в лицо драконьим пламенем из короткой трубки. Из-за разницы в росте не попал по глазам, но, к несчастью, он вдохнул огонь. И одновременно выстрелил в ответ. Успел увидеть в шантажисте дыру насквозь и… тьма надолго забрала его с собой. А вернула уже другим, потерянным.

— Думай обо всём, что тебе мешает быть, кем ты хочешь, — вместе с шумом прибоя, который стал в десять раз громче, долетел голос Сильфа. — Думай о ней. Отбрось всё лишнее, ради неё.

Краем сознания, сын дороги отметил, что вертолов нарочно не зовёт ни его, ни его возлюбленную по имени. Потому что это не те имена, на которые можно опереться в буре, как на якорь, они условные, зыбкие. Сильф улавливал все его мысли, видел или слышал их направление. И твёрдо вёл сознание сквозь все рифы, как лодку в бурном течении, когда впереди водопад.

— Я назвал тебя Верен для того, чтобы ты больше не был отступником, и вспомнил, чему ты хочешь быть верным. Но ты плевал на иронию, упрямо цеплялся за свою мёртвую часть, а не за живую. Отдай, отпусти… пусть сожженная молнией сухая ветка отвалится. Но дерево будет целым и будет жить. Дыши! Слушай меня и делай, что я прошу! Отпусти!

Вертолов видел, что дело плохо. Он ладонью нажал на грудь Верена, и рука проваливалась бесконечно, словно его друг летел в пропасть. Он со свистом втягивал воздух, но легкие не наполнялись, и он никак не мог выдохнуть. Не отпуская красную ленту, Сильф припал ухом к его груди. Сердце ещё билось, всё слабея и уходя всё дальше. Кровь в ладони горела, обжигая так, что на секунду вертолов испугался: не перейдёт ли метка на него самого? А что, он Верену друг и, в каком-то смысле, дорог ему как талисман удачи.

— Дьявол, голос дракона, — Сильф потряс головой, прогоняя чужие мысли. — Зато теперь я знаю, оно работает. Верен! Не падай, лети! Вздохни свободно! Отпусти, или эта боль, как свинцовое ядро утащит тебя в бездну. Брось балласт! Не тони, вынырни, наконец! Я не могу удержать тебя, ты слишком тяжелый, брось!

Издалека Верен слышал этот призыв, но перед его глазами проносились бесконечные стены темного ущелья. Он падал.

— Вспомни её голос! Её лицо! Лети к ним! Видишь, она смотрит сверху, давай к ней, это твой маяк, — уговаривал вертолов. — Отпусти! Пошевели руками, проверь каждый палец, они должны быть свободны. Тянись к ней!

88

По слабым движениям кистей, когда Верен пытался раскрыть их, освободив пальцы, Сильф понимал, связь есть, друг слышит. И пытается взлететь, но не может. Приоткрытые губы совсем побелели, хрип стал тише, воздух отказывался идти в обожженные мертвые легкие, и попытки дышать почти прекратились. Только короткие судорожные вдохи, такие же слабые, как пульс.

— Ладно, вижу, этого мало. Думай не только о ней, о всех нас! О нашей дороге. Вспомни, когда ты будто бы знал, кто ты, знал свою цель, вспомни то чувство! Видишь край пропасти далеко над собой? Смотри внимательно, хорошенько смотри, кто лежит на краю и смотрит вниз? Узнаёшь эту рыжую морду в белой маске? А рядом сидит Тень, когда она такая, как кошка — циветта. Она бросила тебе в пропасть свой