У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

— Словом, если говорить коротко, были две Метеллы, но теперь осталась только одна, та, что моложе, и её зовут Примилла, — заключил он.

— А я что говорила? Прекрати всё время перебивать меня, а то я теряю нить! — рассердилась матрона. — Так вот, как я уже сказала, Примилла Метелла последний потомок семьи Изавриков. Это молодая скромная и замкнутая девушка, живущая в тени своей тётушки, верховной жрицы. Квинция Изаврик взяла на себя опеку, заменив Порция Коммиана, дальнего родственника, который по закону является отцом семейства девушки, но не имеет ни малейшего желания нести какую-либо ответственность.

— Примилла обручена?

— Ну что ты! Несмотря на свои двадцать лет, у неё никого нет, и она так и останется старой девой, если тётушка не постарается найти для неё хоть какого-нибудь мужа. Никто не понимает причину такого безразличия к судьбе племянницы. Некоторые считают, будто она хочет сделать из неё весталку. И, чтобы девушка тоже захотела этого, тётушка с самого детства учила её готовить мола сальса[39]. Но Примилла вовсе не собиралась всю жизнь охранять святой огонь, поэтому обратилась к своему законному опекуну Порцию Коммиану. Ты, конечно, уже понял, что речь идёт о сыне трибуна? Не путай его с Децимом Коммианом, внуком Цензора, и тем более с Порцием Коммианом, который скончался в прошлом году от злокачественной лихорадки… — сыпала именами неутомимая Помпония, и Аврелий, слушая её, решил, что не станет приглашать её на ужин, иначе придётся выслушать подробнейший рассказ обо всех превратностях жизни римских аристократов со времён Ромула и Рема.

— Итак, Квинция нисколько не заботится о том, чтобы найти мужа Примилле Метелле, — снова прервал он её.

— Тётушка или не тётушка, но у Метеллы, конечно, могли бы найтись претенденты на её руку, при том громком имени, какое она носит, — рассудил Сервилий, поспешивший воспользоваться паузой, пока жена переводила дух, чтобы вступить в разговор.

— И вот тут ты ошибаешься, дорогой! Громкое имя не съешь за обедом и не накормишь им легион слуг! — сразу же опровергла его супруга. — У Примиллы есть только домус на Палатинском холме, необычайно престижный из-за места, где он расположен. Но он целиком, от фундамента и до самой крыши, в долгах. Поэтому лучшее, на что она может рассчитывать, — выйти замуж за кого-нибудь из тех новых богачей, которые спят и видят себя хозяевами старинного домуса, ведь его можно выдавать за фамильное достояние. Кое-кто, по правде говоря, уже появлялся с такими предложениями, но тётушка Изаврик каждый раз накладывала вето: она, мол, не может допустить, чтобы муж племянницы был не знатных кровей. Однако, к сожалению, кроме аристократического имени, девушка ничего больше предложить не может. Не сказать, что уродлива, но какая-то неуклюжая и совершенно не умеет делать причёску!

«Любопытно. Надо бы навестить её», — пообещал себе Аврелий.

— А что касается дела маленького раба, дай слово, что, если в Субуре всё в порядке, забудешь об этом навсегда.

— Клянусь! — воскликнула Помпония, скрестив за спиной пальцы и обратившись с молитвой к Лавинии, богине лжи.

VI

Тем же вечером, отдав необходимые распоряжения, Публий Аврелий сел в паланкин. Обогнув Оппиев холм, нубийцы быстро поднялись на Делийский, где на викус Триум Арарум находился домус Порция Коммиана, опекуна Примиллы.

Дом заметно выделялся на фоне высоких народных инсул, потому что был одноэтажным и стоял за оградой, из-за которой виднелись густые заросли остролиста и голой бузины, как и в перистиле сенатора. Это было необычно для Рима, где предпочитали вечнозелёные растения.

На первом этаже располагалось несколько лавок эти помещения, видимо, приносили хозяину некоторый доход от сдачи в аренду. Порций жил в роскоши, особенно заметной на фоне окружающих его простых соседей. Он определённо решил, что лучше быть богатым среди бедных, чем бедным среди богатых.

Его рабы, уже выстроившиеся у дверей, бросились к паланкину ещё прежде, чем Аврелий успел выйти из него, — кто подавал лесенку, кто произносил панегирики в его честь, кто выкрикивал во всё горло его имя и титулы.

Через мгновение патриций вошёл в атриум, очень похожий по убранству на его собственный, освещённый множеством глиняных светильников, изображающих в самых разных вариантах божественное совокупление Леды и лебедя.

На пороге кабинета его ждал человек лет сорока в элегантном вечернем одеянии кирпичного цвета, со множеством золотых колец на руках. Открытое, слегка угрюмое, небритое лицо смотрело на гостя, источая радушие, словно мёд из сотов.

— Аве, Публий Аврелий; знал бы ты, как я рад видеть тебя здесь! — воскликнул он с сияющими глазам. — Я всю Жизнь мечтал познакомиться с тобой!

— В самом деле? — изумился сенатор, следуя за своим амфитрионом[40] в празднично убранный триклиний. Ещё несколько дней назад он и не слышал его имени.

Первое, что он увидел в зале, была фреска с изображением Амура и Психеи в еще более откровенном объятии, чем Венера и Марс в его домусе на Виминальском холме. В углу рядом с богато накрытым столом стояла копия греческой статуи богини Афродиты, почти точно такая же, как у него. Почувствовав неловкость, патриций решил не придавать значения этим забавным совпадениям.

— Благородный Коммиан, думаю, тебе известно о завещании Курия Катулла, — Аврелий сразу же перешёл к делу. — Как опекун Метеллы Примиллы ты, конечно, можешь сообщить мне кое-что о скандале, в который была вовлечена её старшая сестра.

— Печальнейшая история, мой высокий гость Стаций, — тяжело вздохнув, ответил Коммиан. — Все были уверены, что авгур совершает большую ошибку. Но пройдём сюда, поговорим об этом за ужином. Нофрет, вина! — и тотчас появилась служанка, несомненно египтянка, достаточно красивая, но всё же не столь обворожительная, как Нефер, рабыня-массажистка, за которую Аврелий заплатил двадцать тысяч сестерциев на рынке в Александрии.

— У Катулла, к сожалению, нашлись доказательства и свидетели, — продолжал Коммиан. — Вольноотпущенник Фацет, тот, который сегодня ведёт хозяйство в его доме, нашёл неопровержимые доказательства измены, которые указывали на их домашнего раба. Вскоре после этого одна служанка, когда ей хорошенько пригрозили, подтвердила любовную связь раба и хозяйки. Лично я, однако, всегда был убеждён, что бедная Секунда ни в чём не повинна.

— Что заставляет тебя так думать?

— Меня посещали кое-какие желания, когда я бывал в этой семье. Нет, не то чтобы Секунда давала мне хоть малейший повод для ухаживаний. Она держалась подчёркнуто отчуждённо, даже с неким нарочитым высокомерием. Но, несмотря ни на что, я самонадеянно продолжал рассчитывать на успех. Ведь один вид её мужа, долговязого и тщедушного, словно