У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— И что же? — заинтересовался Аврелий.
— Ну, всё сложилось ещё хуже, чем у консула Фламиния при Каннах, — вздохнул Коммиан. — После первого же намёка на любовную интрижку Секунда попросила меня больше не появляться в её доме. Кто знает, может, я ей не понравился… Так что я убеждён в её добродетели, немного из гордости, немного из уверенности, что она не стала бы так пренебрежительно отвечать мне, лишь бы отдаться какому-то рабу. Понимаешь, в этом не было никакого смысла.
— Помнишь, как зовут ту служанку, которая свидетельствовала против неё?
— Наверное, я где-то записал её имя. В молодости я любил собирать всевозможные факты, мечтая стать историком… Секретарь поищет запись в моих старых дневниках.
Сказав это, гостеприимный хозяин хлопнул в ладоши, и тут же появились рабы, которые поставили на стол огромные подносы с салатами, яйцами под соусом, моллюсками с зеленью и аппетитными соленьями из оливок.
Спустя немного времени патриций, не поверив своим глазам, увидел входящего в триклинарий грека с остроконечной бородкой. Глубоко поклонившись, тот сообщил хозяину, что дневники находятся в дальней кладовой и их удастся найти только к завтрашнему дню.
— Спасибо, Поллукс, — ответил Порций Коммиан.
У сенатора едва не закружилась голова: атриум, фрески, статуя, бузина, служанка-египтянка, а теперь вот ещё и секретарь, словно плохая копия его Кастора…
— Я сам принесу завтра эти записи, если они тебе нужны! — предложил Коммиан, явно гордясь тем, что помогает расследованию. — А теперь скажи, нравится ли тебе мой дом. Он, конечно, уступает твоему, но я так старался! И нужно, наверное, тебе кое-что объяснить… — добавил он, видя, что Аврелий смущённо молчит. — Видишь ли, благородный Стаций, я только на два года старше тебя. В детстве я обратил на тебя внимание в гимнастическом зале, когда ты тренировался в метании копья вместе с более старшими юношами, высокомерными и чванливыми, державшими себя с нами, подростками, свысока. Однажды я видел, как ты дрался с одним из них, втрое крупнее тебя: он оскорбил нас, назвав дешёвыми ублюдками. Тебе, конечно, досталось, но и ты очень неплохо потрепал его! Когда же мы снова встретились, ты уже носил взрослую тогу и стал отцом семейства. Помню, ты появился на форуме в паланкине в сопровождении рабов, и рядом с тобой сидела прекрасная женщина, которую злые языки называли любовницей твоего покойного отца. Тебе было шестнадцать лет, но ты выглядел таким сильным и уверенным…
— На самом деле я был жутко испуган и боялся, что кто-нибудь заметит это! — рассмеялся Аврелий, вспомнив тот давний случай.
— Как я восхищался тогда тобой! — с волнением проговорил Порций. — Пока над нами еще властвовала плетка наших педагогов, ты уже так высоко взлетел: стал хозяином домуса, главой всех твоих близких и рабов. Зависть, сенатор, это странное чувство. У некоторых оно рождает злобу, у других — желание подражать. Я стал следить со стороны за тем, как идёт твоя жизнь, шаг за шагом, и постепенно ты стал моим кумиром!
Аврелий не почувствовал в этих словах никакой лести. Он всегда очень мало интересовался мнением других, никому не подражая, и, как следствие, вовсе не мечтал, чтобы подражали ему.
— Моя семья, — продолжал Коммиан, — когда-то относилась к римской аристократии, которая гордилась, прежде всего, тем, что все её предки с самых древних времён всегда занимали важные общественные должности. Но за последние семьдесят лет никто из семьи не стал ни сенатором, ни консулом. Семья явно вырождалась. Мои дед и отец мечтали вернуть ей прежний блеск. Они скупили достаточно земель, чтобы обеспечить мне сенаторский доход, и возлагали на меня все свои надежды.
Патриций кивнул, хорошо зная, что миллион сестерциев — состояние, необходимое для вхождения в курию, — по закону должно быть целиком представлено именно земельными наделами. В расчёт не брались поступления от торговли, считавшиеся менее надёжными.
— Меня, однако, нисколько не привлекало сенаторское кресло, — признался Коммиан. Стань я сенатором, пришлось бы потуже затянуть ремень — такой была бы плата за это гордое звание. У меня имелось достаточно средств, чтобы оставаться простым гражданином и жить в своё удовольствие, потому что ведь именно это единственно важно, не так ли? — спросил он, истолковав молчание Аврелия как немое согласие.
— И потому, когда твой отец скончался, ты продал большинство земель и отказался от почестей и политической карьеры, — заключил сенатор.
— И никогда не пожалел об этом, поверь мне, благородный Стаций. Отказавшись от престижного звания, я выиграл в комфорте и радостях жизни — выгодный обмен! рассмеялся Коммиан, широким жестом указав на свой дом, изящную мебель, подобострастных слуг и хорошеньких служанок. — А теперь попробуй дичь. Она из небольшого вольера, который я держу на виа Пренестина, сразу за городом. Представляешь, на сатурналии не только рабы, но и соседи приходили, чтобы попробовать изыски моей кухни.
Аврелий улыбнулся, притворившись, будто не замечает лёгкого оттенка сожаления, с каким Коммиан говорил о своей популярности у жителей квартала. Добровольно исключив себя из правящего класса, он радовался теперь, что царствует над плебеями Целиева холма, которым должен казаться очень богатым господином…
— Чтобы отпраздновать твой визит, я подготовил небольшое представление. Выступят танцовщицы из Аравии, лучшие девушки, которые умеют крутить животом, словно заколдованная под звуки дудки змея. Похоже, в арабских землях их обучают этому с самых юных лет, чтобы тешить истощённую мужественность старых кочевых вождей, — объявил хозяин дома в то время, как музыканты за шторой настраивали инструменты.
Возле стола появились две девушки с большими подкрашенными глазами, с чёрными волосами в косичках по египетской моде и вплетёнными в них крохотными колокольчиками, которые приятно позванивали при малейшем движении.
Аврелий поудобнее улёгся на триклинии, с удовольствием вдыхая аппетитный запах запечённого поросёнка. Почти идеально, решил он, попробовав блюдо. Хотя повар, опасаясь допустить ошибку, несколько перестарался с гарумом.
В общем, ужин получился отличный, танец восхитительный, а вся обстановка располагала скорее к наслаждениям, чем к расследованию преступлений. Одна из танцовщиц, смеясь, подошла ближе, набросив на Аврелия вуаль, только что сорванную с бёдер. Он как раз задумался, попытавшись глубже вникнуть в дело авгура, но тут другая девушка склонилась к нему, продолжая извиваться под звуки цимбал. Быстрый взгляд на её умащённую ароматным маслом кожу убедил его в несвоевременности подобных мыслей.
— Не советую предлагать ей вино, — с усмешкой предупредил Коммиан. — В ночь сатурналий она уснула как убитая, как раз когда должна была составить мне
