У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

Аврелий поднял чашу. Очевидно, что помимо дневника Порций не может сообщить ему ничего стоящего, так что тем более стоило получить удовольствие от ужина и танцовщиц.

О деле Катулла в тот вечер больше не говорили.

На другой день сенатор снова сел в паланкин, который подняли восемь замёрзших нубийцев, и отправился к дому семьи Изаврик на Палатинском холме — одной из немногих частных резиденций, оставшихся там после того, как, следуя примеру Божественного Августа, Цезари выбрали это место для проживания.

Теперь здание выглядело скучным и невзрачным, в сравнении с претенциозными резиденциями хоминес нови[41], настолько разбогатевшими на финансовых операциях и торговле, что у кого-то порой могло возникнуть сомнение — не из одного ли из этих дворцов император правит миром.

Аврелий проехал мимо и приказал остановить паланкин только возле Храма ларов и, желая дальше пройти пешком, отпустил носильщиков.

Нужный ему дом находился за библиотекой Аполлона. Издали едва виднелись жёлтые колонны её портика с пятьюдесятью Данаидами-мужеубийцами, статуи которых римляне вывезли из Греции, пользуясь правом победителей грабить побеждённых.

Дом Металлов представлял собой внушительное строение, которое уже многие десятилетия явно пребывало в запустении: стены настоятельно требовали покраски, а лепнина, которой славился прежде богатый фасад, разрушалась, день за днём тая серым туманом и рассеиваясь в пыль. Удручающий дом, подумал Публий Аврелий, постучав дверным молотком?.

— Кирия не принимает! — ответила ему карга-привратница, захлопнув дверь прямо перед его носом.

Патриций мог поспорить, что в этом доме не было ни одного мужчины и, наверное, даже ни одной служанки детородного возраста. Верховная жрица постаралась обезопасить девственность племянницы Примиллы, которая жила тут одна, приставив к ней суровых сторожей только женского пола из престарелых и очень строгих вдов.

Огорчившись, Публий Аврелий хотел было уже уйти, как вдруг услышал, что кто-то зовёт его из небольшого оконца, закрытого ставнями, не позволявшими рассмотреть собеседника.

— Приходи завтра во втором часу в святилище Фортуны Эквестрис на западной стороне холма. Притворюсь, будто пришла с приношением богине, чтобы встретиться с тобой без свидетелей…

— Буду ждать! — шёпотом пообещал сенатор, обрадовавшись.

Молодой, взволнованный голос мгновенно пробудил его воображение, и он представил себе, какой может быть женщина, которая говорила с ним. Скромная или безнравственная, робкая или бесстыжая, замкнутая в своей патрицианской гордости или снедаемая жаждой свободы, которой ещё никогда не наслаждалась?

Ему припомнилось множество случаев, когда он утешал несчастных девушек, которые, вырвавшись из-под надзора строгих родителей, были готовы к решительным поступкам. Эту миссию Аврелий считал едва ли не своим моральным долгом, от которого грех было бы отказываться, и в предвкушении направил паланкин на викус Патрициус.

Проехав Форум, он остановил нубийцев и пешком отправился в Субуру. Вскоре патриций оказался недалеко от того места, где, по словам Муммия, обнаружили тело мальчика, так что теперь он вполне мог изучить обстановку. Инсула находилась на первой поперечной улице после фонтана «Тритон» — этого пульсирующего сердца квартала, где никто не мог позволить себе индивидуальное снабжение питьевой водой.

Слабый зимний свет с трудом проникал в лабиринт улочек, проходя через густую сеть деревянных балконов, наружных площадок и лестниц, поднимавшихся на невероятную высоту. Обрушения построек были тут в порядке вещей, и ещё чаще здесь случались пожары, при том что повозки огнеборцев с трудом могли пробраться сюда по узким переулкам. В этом чрезвычайно опасном густонаселённом месте, ежедневно рискуя жизнью, проживало большинство жителей Города.

К сожалению, предпринимаемые Цезарями меры безопасности почти не помогали. Не желая терять ни одного сестерция из огромных доходов, приносимых сдачей жилья в аренду, застройщики беззастенчиво обходили ограничения по высоте зданий, понижая высоту каждого последующего этажа, так что в самые дешёвые квартиры нужно было входить, низко пригнувшись, чтобы не стукнуться о потолок.

Аренда одной такой квартиры, где люди теснились в грязи и нищете, стоила столько же, сколько деревенский дом с небольшим участком земли. Но где, если не в Городе, самые бедные могли постоянно получать бесплатный хлеб, бесплатные зрелища и пользоваться бесплатными термами? Куда, если не в столицу мира, устремлялись тысячи иммигрантов со всех концов света греки, финикийцы, иудеи, лигурийцы, галлы, иберийцы, нубийцы, фракийцы, маркоманы[42] — в поисках возможности быстро обогатиться или, по крайней мере, жить получше.

Субура представляла собой логово изгоев. Те, кому начинало везти, старались как можно быстрее перебраться в Трастевере и Веларбо, а если дела шли совсем хорошо, то и на Авентинский холм. Но легионы других нищих готовы были тут же занять их место.

Очевидно, что в таком месте роскошный, подбитый мехом тёплый плащ сенатора не мог не привлечь внимания. Публий Аврелий остановился, сунул кошелёк под тунику, повернул кольцо на пальце рубиновой печатью вниз и достал предусмотрительно захваченный железный кастет. Это примитивное оружие, скрытое под меховой варежкой, могло оказаться неприятным сюрпризом для возможного противника.

На перекрёстке у фонтана какой-то задира с глубоким шрамом на щеке, придававшим ему особенно устрашающий вид, вдруг заорал: «А ну, с дороги!» и сильно толкнул Аврелия. Тот сразу понял, с какой целью это было сделано — Кастор не раз рассказывал ему о приёмах, которыми пользуются уличные грабители.

Ловко увернувшись от хищной руки вора, Публий Аврелий отскочил на обочину, но не удержался и упал на тротуар, прямо на деревянную миску для подаяния, которая стояла возле нищего, сидевшего напротив таверны. Просивший милостыню человек с заячьей губой и жалкими волосками на подбородке даже не шелохнулся. Он так и сидел, пригнувшись к земле, в шерстяной шапке, которая закрывала ему лоб и уши, а глаза при этом обводили всё вокруг пустым взглядом безумца.

Сенатор поставил на место миску и положил в неё пару ассов, которыми тут же завладел хозяин таверны с видом человека, имеющего на то полное право. Несчастный был, конечно, его рабом, понял Публий Аврелий. Все знали, что в закоулки мраморного Города посылали толпы калек просить милостыню, а то и специально калечили здоровых детей, чтобы вызывать жалость прохожих.

А детей в Субуре было очень много, и, к счастью, почти все здоровые. На тротуаре мальчишки постарше играли в орехи, и на них, как заворожённый, смотрел какой-то чумазый малыш.

— Лупино, хватит бездельничать, или останешься сегодня без ужина! — пригрозил скрипучий голос, и из подвального оконца выглянула мрачная косоглазая девушка с такой огромной грудью, что, казалось, она должна мешать ей ходить.

— Иду, Амальфузия! — ответил чумазый мальчик и поспешил спуститься в подвал, где в крохотной едва освещённой комнатушке находилась небольшая ткацкая мастерская.

Заглянув туда, патриций заметил, что всем