У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

Великодушный хозяин обеспечивал их в этой сказочной столице мира изобильной едой, богатыми одеждами и надёжной крышей над головой.

К тому же работа, которую они выполняли, позволяла справляться с холодом с помощью бега, тем более энергичного, чем более суровой бывала погода.

А день, когда Аврелий отправился на встречу с Корнелией Пульхрой, выдался особенно холодным. Но вот паланкин свернул в переулок Лукулловых огородов слишком быстро, и сенатора, лежавшего под пуховым одеялом, натянутым до подбородка, сильно тряхнуло.

А всё потому, что как раз в этот момент от Мавзолея Августа на виа Фламиния вывернула тележка мебельщика, который не увидел паланкина Аврелия, так как вёз большую доску, закрывавшую ему обзор.

Крепкое дерево паланкина выдержало удар, а вот доска раскололась на куски.

— Моя столешница! — вскричал мебельщик, в отчаянии схватившись за голову. — Я три месяца работал над её инкрустацией. Знатная госпожа, что живёт поблизости, собиралась купить её у меня…

— Хозяин, но это же он сам налетел на нас! — возразил Монноне, самый молодой из нубийцев.

— Это общественная дорога, а не цирк! Как я мог ожидать, что паланкин будет двигаться быстрее гоночной колесницы! Я требую компенсации! — вскричал сварливый столяр, явно привыкший пускать в ход кулаки, и определённо затеял бы драку, если бы все восемь нубийцев не были людьми крепкого сложения.

Нисколько не заинтересованный в ссоре, Аврелий размышлял: «знатная госпожа», сказал мебельщик. Это могла быть и сама Мессалина. Помпония рассказывала ему, как красавица императрица задумала завладеть Лукулловыми огородами и, желая отнять их у законного владельца Валерия Азиатика, готова была на всё, даже переспать с ним.

Но и другая вилла, куда направлялся сенатор, тоже находилась совсем недалеко.

— Может быть, та женщина, которая хотела приобрести инкрустированную столешницу, это Корнелия Пульхра? — поинтересовался он и, получив в ответ утвердительный кивок, продолжал: — Если сообщишь что-нибудь интересное о ней, сделаю вид, будто неправы мои носильщики, и куплю твою сломанную доску по цене целой. Но смотри, не лги мне…

— Об этой матроне столько всего известно, что и нужды нет придумывать что-либо! — засмеялся столяр. — Прежде она приезжала сюда только в летний сезон, со всей семьёй, а осенью они возвращались в роскошный домус на Квиринальском холме. А теперь на вилле полно жаровен, к тому же несколько месяцев назад там провели работы, после которых можно жить и в холодное время года. Я знаю, потому что тёплый пол в южных комнатах укладывали каменщики из соседней мастерской. А теперь, как по-твоему, зачем красивой женщине обогрев на такой уединённой вилле?

— Ну а ты-то сам как думаешь? — с нетерпением спросил патриций.

— А сколько заплатишь за доску? Только она стоила мне двести сестерциев, а ведь нужно добавить и мою тончайшую работу по инкрустации. Так что, если оценивать её в два сестерция за час… — преувеличил столяр.

— Я готов дать тебе пять ауресов и ни одной монетой больше, — предложил Аврелий, заметив, что под тончайшим шпоном из туи, отколовшимся во время столкновения, скрывались самые обыкновенные еловые доски. Элегантной Корнелии, если допустить, что мебель предназначалась ей, возможно, нужно было обставить какой-то склад или кладовую, потому что подобные изделия, несмотря на инкрустацию, годились только для таких целей.

— У той дамы, о которой идёт речь, нет патерфамилиаса, которого ей приходилось бы слушаться, — продолжал столяр, став разговорчивым от неожиданной и столь щедрой компенсации. — Её отец — старик, впавший в детство. Брат служит в Лузитании, в легионе, и все мужья уже развелись с ней. В Риме остался только сын Мамерк, цветочек, который в свои двадцать лет трепещет, как лист, стоит лишь матери нахмурить брови, и слушается её во всём…

— Корнелия использует летний дом для тайных встреч? — спросил Аврелий, нисколько тому не удивляясь, поскольку и сам с такой же целью оборудовал свою загородную виллу на Яникулийском холме.

— Понятное дело, никто не знает, что там делается внутри, но нетрудно представить… Женщина без присмотра, что лиса в курятнике!

— А кто-нибудь бывал у неё в последнее время?

— Накануне сатурналий там видели одного из её бывших мужей. Того тощего, долговязого типа с бородавкой на носу, который делает предсказания по печени животных, что приносят в жертву богиням, — сообщил столяр, точно описав покойного авгура Гая Курия Катулла.

Довольный патриций спокойно выложил деньги.

Столяр с удивлением взвесил на ладони пять ауресов, потом попробовал каждый на зуб.

— Не из недоверия, благороднейший господин, но вот уже два раза в последнее время мне попадались фальшивые деньги, — проворчал он, подходя поближе к паланкину, чтобы прочесть на нём имя щедрого благодетеля, которого, как он понял, ожидает та самая госпожа.

И в самом деле, миновав Лукулловы огороды, паланкин остановился как раз напротив ворот Корнелии. Столяр направился в таверну: у него теперь есть отличная новость, которой можно удивить хозяина таверны, который всегда хвастается, будто знает больше всех…

Аврелий посмотрел на дом. Семья Корнелии построила эту резиденцию век назад, желая укрыться от жары в зелёном загородном оазисе, каким было это место в ту пору. Но постепенно чрезмерно разраставшийся город подобрался к садам летней виллы, из окон которой теперь открывался вид лишь на новые кварталы, построенные по воле Августа в большом треугольнике на Марсовом поле.

Патриция явно ждали, потому что слуга, которому поручили встретить и проводить сенатора, тотчас повел его вдоль колоннады погруженного во мрак перистиля, едва освещаемого несколькими смоляными факелами на стене.

Рим был дневным городом, жизнь тут замирала с заходом солнца, когда честные граждане, приняв ванну и поужинав, расходились по своим комнатам спать. Ночь являла собой царство воров, учёных, размышлявших при свете масляной лампы, и женщин, искавших запретных приключений.

Свидание, которое Корнелия пожелала назначить на столь поздний час, позволяло рассчитывать на самые радужные перспективы. Одинокая женщина, хозяйка собственной жизни, привлекательная и настолько лишённая предрассудков, что приглашает к себе после захода солнца. Даже у самого милостивого из богов нельзя было просить большего, подумал Аврелий. Слуга исчез, оставив гостя перед приоткрытой дверью, за которой виднелся свет. И тогда он с дерзким высокомерием перешагнул порог.

На уютном ложе лежала груда подушек, на стенах красовались яркие фрески, в воздухе витал терпкий аромат горящих в жаровне сосновых шишек. Из-за всего этого Аврелию показалось, будто комната наполнена какой-то пьянящей