У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
Если бы Катулл не шагнул с парапета сам, Аврелий без труда представил бы себе, как белые руки прекрасной Корнелии Пульхры подтолкнули его…
— Ты не ценишь усилий своей матери, Мамерк? Она борется за твоё наследство, — не без некоторого презрения произнёс сенатор.
— Я понимаю, что заниматься всем этим должен я, — заикаясь, согласился сын Катулла. — Но мать считает, что мне не хватает необходимого опыта.
— В твои годы некоторые молодые люди уже командуют легионами… — попытался было возразить патриций, но понял, что затевает совершенно пустой разговор.
Поскольку закон запрещал женщинам заниматься политикой, римские матери действовали через сыновей, следуя примеру Ливии Друзиллы Клавдии, чьей деспотичной опеки императору Тиберию удалось избежать, только уединившись на Капри, или грозной Олимпиады, которая своими безаппеляционными распоряжениями донимала бедного Александра Македонского даже тогда, когда он завоёвывал Персию.
Корнелия Пульхра, должно быть, той же стати, решил Аврелий, заметив страх в глазах Мамерка, когда он говорил о матери. Кто знает, как вела себя очаровательная Корнелия со своими любовниками: ласково или агрессивно? Ему хотелось бы узнать это рано или поздно…
— Когда Порций Коммиан рассказал мне, почему ты занялся этим делом, я решил разыскать тебя без разрешения матери, — с некоторой гордостью произнёс Мамерк. — Мне всегда нравился Порций, наверное, потому что не походит ни на моего отца, ни на Аппия. Спокойный, уравновешенный человек, для которого не существует никаких трагедий или непоправимых бед. Его называют легкомысленным. Возможно, и так, но уверяю тебя, что общение с ним — отдохновение для души. Иногда гравитас[55] слишком давит и хочется просто с лёгкостью наслаждаться жизнью. Он говорит, что научился этому у тебя.
— В самом деле? — удивился сенатор, не ощущая никакой лёгкости.
— Так или иначе, он убедил меня, что ты не враг мне, а всего лишь выполняешь поручение отца, каким бы оно ни казалось странным и несправедливым. Я никак не могу поверить, что он оставил всё какому-то выродку, пропавшему двадцать лет тому назад. Ясно же, что он обезумел!
— У безумцев тоже есть своя логика, Мамерк. Очень возможно, он нашёл доказательство, что ребёнок Секунды на самом деле был его сыном, — покачал головой Аврелий.
— Но если он исключил нас из завещания, значит, был недоволен нами, — с горечью рассудил юноша. — Нашего почитания ему оказалось недостаточно, он ждал от нас каких-то великих свершений, и я со своим слабым характером совершенно не оправдал его надежд.
— Аппий, однако, занимал важные должности…
— Но дальше триумвира[56] никогда не поднимался, а отец надеялся увидеть его претором или консулом. Я всегда задумывался, откуда берутся такие ожидания. В сущности, отец ведь тоже не сделал ничего особенного в жизни, кроме того, что трижды удачно женился: Эмилия, Корнелия, Метелла… И вот с последней у него вышла неприятность!
— Что тебе известно о последней жене?
— Только то, что рассказывала мать. Легко догадаться, она относилась к ней очень предвзято. И в то же время не хотела видеть более сильную соперницу на её месте.
— Или вернее — не хотела бы видеть другого сына на твоём месте, — поправил его Аврелий. — Можно только удивляться, что между нею и Аппием, сыном от первого брака, не возник непримиримый конфликт.
— Ну что ты, они всегда во всём единодушны! — заверил Мамерк с лёгким сожалением, словно хотел добавить: «В то время как я для них — пустое место».
— Послушай, юноша, а к чему сводятся твои намерения? Ты станешь требовать у наследника свою часть наследства, если он найдётся?
— Нет, конечно, нет, благородный Стаций! Напротив, я готов прийти к какому-то соглашению из уважения к моему отцу. Существенная сумма в обмен на отказ от его довольно сомнительных прав, которые в любом случае никогда не признали бы законными. — Так Мамерк подошёл наконец к самому главному.
Какое-то соглашение, какая-то компенсация. Он готов договориться, если бы сын Катулла и Метеллы согласился на сделку. Втайне от матери, как утверждал, или же по её совету?
Корнелия — женщина благоразумная и умеет избегать опасности. И если на самом деле за примирительной позицией сына стоит её хитрый совет, то это означает, что расследование намного ближе к цели, чем полагал сам Публий Аврелий.
Юноша, немного отдохнув, поднялся и последовал за сенатором на викус Тускус[57] в храм Весты.
— С тех пор, как отец погиб, — проговорил Мамерк, указывая на гору Велия, — я не решался прийти сюда…
— Пойдём вместе, — предложил Аврелий и свернул на виа Сакра, чтобы присоединиться к толпе, направлявшейся на рынок Мацелла.
Сенатор шёл быстро, и Мамерк, задыхаясь, едва поспевал за ним. Немного занятий в гимнастическом зале пошли бы ему на пользу, подумал Аврелий, а также хорошая мужская компания. Вежливый, тихий, покорный, он многим казался просто безмолвным приложением к своей блистательной родительнице.
И все же, как он непохож на изящнейшую Корнелию Пульхру! Коренастый, при том что мать высокая и прекрасно сложена, робкий и неуклюжий, тогда как она умела держаться в высшей степени непринуждённо, пожалуй, даже нагловато. И глаза у них тоже совсем разные: одинаково чёрные и глубокие, но у Мамерка чуть раскосые, и в его взгляде, казалось, никогда не исчезало неизбывное удивление, с каким олень улавливает в воздухе запах хищника.
— Тело обнаружили в углу, вон там, где сейчас прилавок с зеленью, — объяснил Аврелий. — Два свидетеля, которые видели, как упал твой отец, сидели у колоннады напротив.
Должно быть, они ясно видели, как Катулл падал с самого верха лестницы, ведущей на гору Велия, к храмам Пенатов и Лысой Венеры, как он ударился о портик и оттуда его тело рухнуло вниз. Прыжок был с высоты восьмидесяти или девяноста футов, прикинул сенатор, разглядывая обрыв, один из множества тех, что отличали холмистый рельеф Вечного города.
В Риме трудно провести прямую линию. По иронии судьбы потомки Ромула — народ исключительно рациональный — жили в огромном городе, где не было ничего рационального, начиная с густой сети кривых дорог, проложенных по низинам и возвышенностям. Эти дороги с упорным постоянством взбирались на холмы, обходили их отроги, спускались по их крутым или пологим откосам. Это обстоятельство вступало в противоречие со стремлением рассудительных квиритов придерживаться порядка и геометрической правильности в строгой архитектуре храмов и базилик.
Результатом такого непрестанного противостояния изгибов и строгих форм стал самый прекрасный, самый большой, самый богатый, самый космополитичный город, какой только существовал на земле. И самый опасный.
— Я хочу подняться туда! — решил Мамерк и отправился
