У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

Поднявшись к парапету, с которого, как утверждали свидетели, спрыгнул Катулл, он опёрся на него и проговорил:

— Возможно, это сожаление о том, что я никогда по-настоящему не любил своего отца, но мне легче думать, что его столкнули, а не сам он захотел лишить себя жизни…

«Убийство, — подумал сенатор, — но почему только у Мамерка возникло сомнение, впрочем, вполне закономерное, тогда как Аппий, столь желавший признать завещание Катулла недействительным, ни разу не заговорил об этом? Что мешало первенцу авгура кричать о преступлении, чтоб упрочить своё пошатнувшееся положение наследника?»

— А если мой отец вовсе не был безумцем? — вслух подумал Мамерк. И после долгого, тягостного молчания снова обратился к Аврелию: — Знаешь, иногда я смотрю на молодых людей, которых встречаю на улице, и спрашиваю себя: а что, если кто-то из них мой брат? Мы ведь почти ровесники, могли бы вместе расти… Аппий на двадцать лет старше меня, это совсем другое дело, — признался он, прежде чем торопливо добавить: — Иди по своим делам, благородный Стаций. Я останусь здесь.

Жестом попрощавшись с ним, Аврелий спустился по лестнице. Его ожидали авгуры, и, может быть, они внесут какую-то ясность в его мысли, которые становились всё путанее…

XI

Поднявшись на Капитолийский холм, Публий Аврелий прошёл через большие аркады, соединявшие Капитолий с Арксом, в Табулариум — необъятный государственный архив, где хранились документы об официальной жизни Рима. Ниже ниш ещё одна галерея с узкими, зарешеченными бойницами, заметно выделявшимися на глухой стене крепости. Именно. по этому мрачному проходу новые деньги, отчеканенные на Монетном дворе храма Юноны, под особой охраной перемещались в казну, смежную с храмом Сатурна, по другую сторону Табулариума.

Галерея, по которой шёл сейчас сенатор, выходила на широкую площадь перед Аксом, откуда авгуры, намереваясь сделать предсказание, наблюдали за полётом птиц.

Аврелия уже ожидали Випсаний Приск и Юний, отец высокомерной весталки Юниллы.

— Я познакомился с твоей новой супругой! Поздравляю, она очаровательна. — произнёс Аврелий, приветствуя верховного жреца, шагнувшего ему навстречу.

— Гм… Ты ведь знаешь, что наши предки советовали выбирать подругу ещё незрелой, с тем чтобы достойно воспитать её, согласно традициям… — ответил Випсаний, пускаясь в объяснения, которых у него не просили. — Но позволь, я представлю тебе Юния, он тут для того, чтобы помочь мне ответить на твои вопросы.

— Поздравляю и тебя, Юний! Я знаю, что и ты собираешься связать себя узами брака! — восторженно и нарочито громко проговорил Аврелий, окидывая оценивающим взглядом жениха Нумидии, которая почти тридцать лет хранила целомудрие и теперь надеялась наверстать упущенное. Он, Аврелий, не будет мешать ей наслаждаться первыми месяцами брака, а потом снова попросит о свидании в надежде, что на этот раз ему улыбнётся удача.

— Обручиться с бывшей весталкой — большая удача. Ведь ныне даже патрицианки совсем потеряли стыд, и можно представить, что позволяют себе женщины более низкого сословия, — с горделивой спесью подтвердил Юний, бросив на Випсания Ириска выразительный взгляд, как бы намекая, что не стоит ждать ничего хорошего от союза с пышногрудой четырнадцатилетней плебейкой.

— Я так понял, благородный Стаций, ты здесь для того, чтобы расспросить нас о Курии Катулле? — заговорил верховный жрец, не замечая неодобрения коллеги. — Это деликатный вопрос, особенно если учесть, с какими важными семействами он был связан. Признаюсь, нам бы не очень хотелось ворошить всё это, если бы боги не высказались в твою пользу так определённо!

— Кто мы такие, чтобы противиться желаниям бессмертных? — развёл руками Публий Аврелий, с благодарностью вспомнив лебедей и бекасов. — А нельзя ли продолжить разговор на Монетном дворе? Тут зверски холодно.

— Вход в Монетный двор запрещён всем, кроме магистратов, отвечающих за чеканку монет. Мы можем зайти в храм Юноны или же Исиды Капитолийской, — и Випсаний повёл его к колоннаде на другой стороне площади.

— Прежде всего, избавьте меня от одного сомнения, — заговорил сенатор, как только они оказались в помещении. — Не замечали ли вы в последнее время за своим коллегой каких-нибудь необычных поступков, частых перемен настроения или странностей в поведении?

— Ты хочешь узнать, не сошёл ли Катулл с ума? — без обиняков переспросил Випсаний.

— Нет-нет, он вёл себя как обычно, — вмешался Юний. — Убеждённый, что никогда ни в чём не ошибается, он не только требовал полнейшего повиновения от своих сыновей, но и пытался так же командовать нашей Коллегией. Стоило кому-то из жрецов приняться изучать небо, Катулл тихо подходил сзади и с высоты своего роста нависал над беднягой, словно ястреб над жертвой. И тут же обрушивал поток критики: число птиц подсчитано неверно, направление полётов определено приблизительно, наблюдение за крыльями птиц ведётся невнимательно, результат ошибочен, предсказание ложно и так дал ее.

— Ты хочешь сказать, что Катулл действительно верил в эти предсказания? — изумился сенатор, который прекрасно знал, что толкование небесных знамений неизменно оказывалось созвучным тому, что требовалось в этот момент властям предержащим.

— А как же! Ведь он же был авгур! — обиделся Випсаний, забыв, очевидно, что несколько месяцев назад положил в свой карман значительную сумму, чтобы предсказать счастливый исход предприятия, на которое чрезвычайно рассчитывало товарищество финикийских судовладельцев.

— Разве что, — вмешался Юний, — меня отчасти настораживали чрезмерные опасения Катулла задеть, пусть и невольно, какое-нибудь мрачное божество. Он остерегался главным образом богов Эреба[58]: Плутона, Прозерпины, Гекаты, которым постоянно приносил подношения…

Суеверный и легко поддающийся влиянию человек, заключил Аврелий, заинтересовавшись.

— Замечали ли вы какие-нибудь признаки того, что Катулл собирается покончить с собой?

— Никогда, никогда! — в один голос заявили оба.

— Много лет назад, ещё до рождения Мамерка, Катуллу довелось пережить тягостные времена, — сказал верховный жрец. — Тогда казалось, будто Корнелия не может иметь детей. Он готов был отвергнуть её, но она наконец родила здорового и крепкого мальчика, хотя и несколько ранее положенного срока. Катулл был так доволен этим, что через два года довольно легко пережил куда более серьёзную неприятность — измену Метеллы Секунды.

— А он был. уверен, что не совершил ошибку, осудив её?

— Против неё свидетельствовали неопровержимые факты. Мне тяжело об этом говорить, поскольку её мать, Коммиана, тоже из Юниев — неприятно иметь в роду распутную женщину, хотя она и довольно дальняя родственница.

Пока Юний, качая головой, излагал всё это, Аврелий пытался разобраться в запутанной генеалогии, рассказанной ему Помпонией.

— Однако, по мнению верховной жрицы храма Весты. — начал было возражать он.

— Не слушай ты эту Квинцию! — воскликнул авгур… — Удивительно, что такой человек, как ты, может поверить старой выдумщице. Состояние Катулла принадлежит Аппию и Мамерку, даже