Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис

и что взял от нее за пять лет их знакомства? Каждый человек в глубине своего существа хранит некое таинственное, неизведанное пространство, которое неосознанно защищает от своего ближнего: никакая искусная стратегия не в силах овладеть им, однако какое-нибудь самое простое движение иногда отворяет врата этой твердыни. Там не говорят на языке логики, а поступки обосновываются моралью столь необычной для нашей гибкой мысли. Последнего там зачастую чествуют как первого, а самого незначительного в этом мире – как долгожданного избранника… Тайна его порой проста, как вода, и дорога, как жертва… Но чего достиг он? Прибег ли он к какой-либо стратегии или растратил весь жар души своей ради мирского успеха, оставляя ее покинутой и молчаливой в благородном ее уединении? Разве не сказала она ему как-то в монастыре августинцев с глубокой горечью, отразившейся в ее затуманенных глазах: «Мне кажется, что в те часы, когда я думаю о тебе, ты не принадлежишь никому… Даже нашей дружбе, даже царю… Ты всецело поглощен сам собой!» Чего же он достиг? Чего он добивался? Может быть, он утратил интерес к тому «земному», что видел в ней?.. От чего бы ни исходило то, что мы называем «наше», оно выражает некое достоинство нашей личности. В какую дверь стучался он своими тонкими деликатными пальцами? Может быть, он только потревожил реку, не изменяя ее русла?

Ему представлялась нежная и добрая спутница в его столь запутанном путешествии среди всякого рода препятствий – среди побед, достигаемых столь дорогой ценой, взглядов, за которые нет справедливого воздаяния… Она часто верила в него прежде всех других – даже прежде его самого! Везде есть определенный предел – от самого неприметного движения до творчества. Однако свою решительность он израсходовал ради свершений, столь тщетных и мирских, чтобы оказаться перед ней в молчании и нерешительности и увидеть, как она идет одиноко рядом с ним, благородно сохраняя свою независимость, не принимая на себя ни обязанностей, ни прав… Уже давно они двигались по линиям совершенно одинаковым, но – увы! – настолько параллельным друг другу, что встретиться им не было суждено никогда…

Он зажал голову в ладонях, смотря через окно на пустынный цветник. Две черные птицы рассекали воздух, следуя своей судьбе, – куда летели они соединяться, безумные, чтобы он не увидел и не сглазил их? Старая липа содрогалась под ласками утра. Но ничто, совершенно ничто не могло больше потревожить ее выдержки – ни капля дождя, ни пение птиц…

Февраль исчерпывался – капля за каплей…

Если судьба есть то, что остается от человеческого желания, чего же достигнет его судьба? Что будет соединяться и разъединяться в той пустынной области, где оканчивается человеческая устремленность, улыбаясь тому, кто презрел ее по незнанию, чтобы мудро ранить борца?

До полудня он работал. А после полудня отправился в Шенбрунн, чтобы повидаться с ней.

Она только что закончила заниматься перепиской императрицы и теперь переводила несколько строф из «Потерянного Рая» Мильтона. Она заметила его в двери и успела сдержать испуг в глазах. Она не ждала его в этот час, который не был обычным часом его визитов. Она решила оставить свое занятие, но он сказал, что не задержится долго…

Он присел рядом. Ей казалось, что он несколько исхудал после их последней встречи.

– Вот уже два дня я мучаюсь над Мильтоном. Императрица когда-то читала его по-английски, хотя язык она знает слабо, а теперь, не знаю почему, она вдруг попросила перевести несколько строф…

Он молча смотрел на нее, а она избегала его взгляда.

– Ты читал «Потерянный Рай»?

Взгляд его нашел убежище в ее руках, не имея достаточно сил подняться выше.

Он решился:

– Я пережил его, Роксана…

Их взгляды встретились. Кто мог бы развязать этот узел? Внезапно Иоанн обрел спокойствие. Он взял ее руку в свою и нежно поднес к губам.

– Так было нужно, Роксана…

Голос его был тих, словно эхо абсолютной тишины, внезапно объявшей его.

Узел развязался, омытый ее слезами.

Она плакала тихо и безумно в его объятиях. Это был нервный смех, задушенный выдержкой и жертвенностью. Однако, когда буря миновала, Роксана снова обрела самообладание. Она устремила взгляд прямо к его глазам и заговорила с ним отзвуком его голоса:

– Да… Так было нужно, Иоанн. Судьба женщины завершается мужем и ребенком… Ты же совсем другой. Ты создан из драгоценного вещества, которое терзает всю жизнь… Ты совершишь множество восхождений: ты – воин, сражающийся ради битвы, а не ради победы… Ты останешься на вершинах один, а я буду покинута среди людей. Ты будешь иметь самого себя, а что буду иметь я?

– Мужа и ребенка…

Она удивленно посмотрела на него, а затем обвела зал рассеянным и удивленным взглядом. Странная дрожь внезапно охватила ее. Она выпрямилась и повторила испуганно, подчеркивая каждое слово, словно желая первой почувствовать свою неволю:

– Мужа и ребенка… – Она сделала над собой усилие и перевела разговор на другое. – Убедить троих других удалось?

– Убедить троих и даже весь мир легко, но убедить одного невозможно…

На мгновение она почувствовала себя счастливой и ласково улыбнулась:

– Когда этот один для нас – весь мир…

Он поднялся. Удерживать его она не решилась. Она проводила его с молчанием на устах и в руках – с молчанием, которое не говорит вслух, но признается даже в самом тайном.

Шенбрунн он покинул, идя медленным шагом, словно желая избавиться от тяжести чрезмерной безмятежности, пришедшей к нему без зова. Всегда чего-то недостает в правде, которую мы доверяем себе сами. Всегда чего-то недостает во лжи, которую мы доверяем другим. Стало быть, это «что-то» и есть то самое глубокое и таинственное, на чем зиждется наше нелепое существование? Уходя от Роксаны, Иоанн чувствовал, как внутри него созрело многое, и теперь можно было собрать богатый урожай… Стало быть, люди, вещи и сама наша воля трудятся ради того, чтобы смерть наша стала приятной?

Человеческая река разливалась рядом в демонической пляске, которая увлекает «вчера» в «сегодня», «увы» тех, кто ушел безвозвратно и не дал ему времени услышать «здравствуй» тех, кто приближается… Задумывался ли кто-нибудь о судьбе воды, мучающей свою свободу в морях, реках и цистернах, не надеясь никогда на старость?

VIII. Вестник

В конце недели все четыре монарха пообедали в задушевной обстановке в Бельведере, во дворце принца Евгения. «Меню» было изысканным, но скромным, поскольку все четверо по совпадению страдали почками. Даже тостов они не поднимали: это подобало делать только дипломатам…

Император Франц, казался настроенным благодушно,