Метаморфозы - Борис Акунин

— Зачем нужно, чтобы я знал французский? И про английский вы тоже помянули.

— Объект — человек культурный. Знает языки. Учился в Лондоне, в Королевском музыкальном колледже, класс фортепиано. В вашей среде особое отношение к своему брату интеллигенту. Опять же балакать на английском или французском вам будет привольней — в смысле прослушки. Цитатка из Шекспира, цитатка из Мольера. Культурные люди друг друга поняли, а тупым слухачам невдомек. Ты ему эту идейку втюхай, он купится.

— Вы сказали, что к нему применяли физвоздействие и что он уже не красавчик. В каком он состоянии?

— В хреновом. На последнем допросе стукнулся башкой, сотрясение мозга. Заблевал всю камеру.

Степан немного поразмышлял.

— Переведите его в лазарет. И вколите снотворное.

Любовь к музыке

Человек с синим лицом тихо постанывал, голова на тощей подушке подергивалась, разбитый рот кривился. Трудно было представить, что Мирон Старосад когда-то считался «конфетным красавчиком». Нос свернут набок, бровь рассечена, на скуле вмятина (след кастета?). Красавцем он больше никогда не будет. И на фортепиано вряд ли помузицирует — пальцы на левой руке, лежащей поверх одеяла, жутко распухли. Кажется, переломаны. Впрочем никакого фортепиано объект в любом случае никогда больше не увидит.

Степану были непонятны люди, готовые выносить муки и даже идти на смерть ради чего-то несущественного. В жизни есть только одна несомненная, абсолютная ценность — сама жизнь. Ее движение, дыхание, красота, щедрость природы, миллион больших и маленьких радостей. Секрет жизни прост: не противься ее причудливым поворотам, будь как бессмертная вода, которая то привольно течет, то замерзает, то поднимается паром в небо, то проливается дождем. Тот, кто не способен трансформироваться, превращается в прах. Переводя на допросах в гестапо, Токарчук насмотрелся на экзаменовку, которую жизнь устраивает людям. Некоторые благополучно проходили тест — давали показания и оставались живы. Но были и упрямые кретины. Жизнь выбрасывала их в яму, гнить.

Сидя на стуле около лазаретной койки, Токарчук ждал, когда спящий проснется. Оставалось недолго. В палате кроме них двоих никого не было.

Положил на лоб холодный уксусный компресс.

Вздох облегчения.

Перестал метаться, затих.

Королевский музыкальный колледж в Лондоне?

Степан негромко запел шубертовскую «Форель», на украинском.

Проміння на пісочку,

У небі ластівки,

Форелі у струмочку,

Грайливі і прудкі.

Лиловые губы чуть раздвинулись в мечтательной улыбке. Показались осколки зубов. Степан поморщился.

Глаза открылись. Веки заморгали.

— Ви хто? Чому ви співаєте? — просипел объект.

Степан пожал плечами, смущенно улыбнулся, поправил компресс.

— Извините, я не хотел вас будить, — ответил он тоже на украинском. — Просто вы стонали. Ну и вообще…

Тихонько продекламировал, как бы сам себе:

The man that hath no music in himself,

Nor is not moved with concord of sweet sounds,

Is fit for treasons, stratagems, and spoils;

The motions of his spirit are dull as night,

And his affections dark as Erebus.

Let no such man be trusted33.

— What’s that? Shakespeare?34 — окончательно проснулся Старосад.

— «Венецианский купец». Вы знаете английский?! — всплеснул руками Токарчук. — Оh, let us speak English! I have been talking to myself in the language of Byron and Oscar Wylde in this hellhole, it saves me from losing my mind! But who are you? Why do they torture you so horribly?35

Он потараторил на английском еще минуту-другую, изображая женственную эмоциональную порывистость. Если догадка майора верна и Старосад гомосексуалист, пусть почует родственную душу.

Не дожидаясь ответа на вопрос, сообщил о себе, что работает переводчиком в британской оккупационной администрации, потому что знает и немецкий, и английский, и французский, и русский, и украинский, и польский. Вчера его выкрали красные, хотели завербовать и сделать своим агентом, но слава богу англичане вышли на его след и потребовали немедленно вернуть. В лазарете он потому что ему должны убрать следы побоев. Как только кровоподтеки исчезнут — выпустят. Врач сказал, послезавтра.

Распахнул рубашку, показал намазанные свинцовой мазью ребра. На них багровые пятна — очень качественный грим, сам накладывал.

Объект назвал только свое имя: Мирон. Про пытки ответил коротко: they want from me something I cannot give them36. Степан посмотрел с восхищением — и никаких расспросов.

Ухаживал за калекой: поил водой, кормил с ложки супом — пальцы на правой руке у Старосада тоже были переломаны. И все время болтал сорокой. Рассказывал про себя (более или менее правду), читал стихи на украинском и английском. Потом подпустил Аполлинера и ужасно обрадовался, что с Мироном можно разговаривать и на французском. «Comment je rêve de voir Paris! Y êtes-vous allé?»37

— В Париже нет, но недавно побывал в Страсбурге, — ответил Старосад.

Кажется, версия майора Гончаренко верна: объект на связи с французами.

На втором этапе сближения следует втянуть собеседника в разговор на приятную ему неподозрительную тему. Никакой въедливости, ни-ни.

Мирон с удовольствием заговорил о музыке. Рассказал о довоенном Лондоне. О Страсбурге скупо — только о знаменитом соборе Богоматери, поврежденном бомбами.

Вечером пришел врач. На Старосада ноль внимания, а с Токарчуком возился долго, втирал в кожу какую-то дрянь. Степан потребовал обезболивающее — мол, ребра ноют. Принес как миленький — таблетки метамизола, американские. Пообещал завтра в середине дня выписать.

Таблетки Степан отдал товарищу. Избавившись от головной боли, Мирон размягчился. Перешли на «ты». Спели на два голоса «Ніч яка місячна». Ни о чем политическом или, упаси боже, секретном не разговаривали.

Лишь наутро, после нового визита врача, который остался доволен — синяк почти исчез — и пошел оформлять выписку, Токарчук сказал:

— Может что родственникам передать? Запомню, запишу, отправлю. От себя припишу где ты и что.

— Нет, мои остались на той стороне. Им не напишешь… Знаешь что…

Мирон колебался. Степан внутренне замер. Расколется? Нет? Если нет — когда вернется врач, надо подмигнуть левым глазом и тот скажет, что выписка переносится на завтра.

— Обнимемся на прощанье? Пока мы вдвоем? — прочувствованно сказал он, будто не замечая Мироновых колебаний. — Эх, кабы нам встретиться раньше, да не здесь, а на свободе…

— Есть один человек, которому надо передать весточку, — прошептал на ухо Старосад, когда обнялись. — Запомни адрес. Фазангассе 49, квартира 32. Позвони три раза, потом еще два. Должен открыть стройный мужчина, немолодой, но