Море-2 - Клара Фехер
- Я не верю в обвинения, выставленные против Иштвана Ача... и считаю, что нельзя обвинять человека за то, что совершил не он сам, а его отец, дед, прадед, тетка, шурин. Но расследование провести надо. И в интересах установления истины я вам помогу в этом. Но на основании голых обвинений, без подтверждения вины никто не может быть отстранен от работы, против этого я протестую и буду предпринимать все, что в моих силах. До свидания.
Йошка, выйдя от Берталана, чувствовал, словно он идет по болотистой почве, словно вокруг него сплетаются сотни различных водорослей, осока и камыш, и каждый стебель связан с другим запутанными узлами: тройным рыбачьим узлом, голландским, турецкой головой... И если он не распутает этих узлов, то обессилеет, утонет.
«Документы... Ведь это всего лишь голые обвинения... Я знаю их, они не такие... Я не допущу. Здесь что-то неладно. Документ - это только бумага. Нужно знать людей не только по анкетным данным. Нужно знать людей, иначе подлецы выплывут, а настоящие люди окажутся на дне».
Ворон - ворону...
Чути едва владел собой. Он встал, подошел к окну, некоторое время нервно постукивал по стеклу, затем снова вернулся к письменному столу. Перед столом в креслах сидели друг возле друга Император, Карлсдорфер и управляющий Татар.
Чути проглотил слюну и старался говорить спокойно.
- Вы, конечно, правы. И я не сторонник анархии. Предприятие - это предприятие. Я не являюсь ни обладателем контрольного пакета акций, ни директором предприятия, назначенным Национальным банком, ни управляющим. Я простой служащий, хоть и вхожу в состав дирекции. Вы можете распоряжаться деньгами, товаром, всеми ценностями. Я нисколько не рассчитывал на похвалы за работу в прошлые месяцы. Но раз уж дошло до упреков, то я этого терпеть не намерен. Дело, конечно, не во мне, потому что мне совершенно безразлично, что почтенные господа обо мне думают. Но я не могу позволить, чтоб называли воровской бандой моих рабочих, людей, которые навели здесь порядок. Оборванные, голодные, в грязи, они...
Изумительный порядок, - перебил его доктор Ремер. - Продают свеклорезки и делят между собою деньги. И все это с вашего согласия, под вашим руководством. И вы, член дирекции, главный инженер завода, не считаете своим долгом поспешить в контору, чтоб срочно сообщить об этом и попросить указаний... - говорил он, покраснев как рак; при этом его двойной подбородок нервно трясся, как в мультипликационных фильмах. - Это нарушение порядка! Это... это большевизм!
- Именно, - сказал Карлсдорфер, постукивая о пол своей тростью. -Когда во время оккупации Боснии мы вошли в Цетинье...
- Это к делу не относится, - нервно перебил его доктор Ремер, -извините меня, ваше превосходительство, но здесь речь совсем о другом.
- Да, да, конечно, конечно.
- Господин главный инженер, я прошу принять во внимание, что из Лондона прибыли первые инструкции. Завод Ганц-Ендрашик мы немедленно продаем, второй эмалировочный цех сейчас же пускаем в эксплуатацию, готовые отливки будете эмалировать. Первый вагон с продукцией в течение трех недель должен быть отправлен по шведскому адресу. Работу со стороны не брать.
- Самоубийство!..
- Я еще не кончил, - перебил его Император. - Механический цех остановить.
- А рабочие, что они будут делать?
Император пожал плечами.
- Мы не Красный Крест. Мы берем на работу тех, кто нам нужен.
- Подрядные работы необходимо сохранить.
- Так распорядился Лондон.
- Это невозможно. Как же мы можем экспортировать, когда здесь нужен каждый грамм железа.
- Мы все здесь служащие, и наш долг - подчиняться.
- И в том случае, если от нас требуют совершать вредительство?
- Вредительство, кому же? Вы что, вступили в коммунистическую партию?
- Если бы я и вступил, то это касается одного меня. Как мне известно, у нас политическая свобода. Как мне известно...- и Чути внезапно замолчал. «Ну вот, пожалуйста, я снова теряю голову...» Император тоже запнулся. Из Лондона ему телеграфировали, чтобы «он терпел Чути до лучших времен и берег его, как последний кусок хлеба». А он чуть не проглотил этот кусок.
- Извините меня, господин главный инженер, сами знаете, какие сейчас у людей нервы. И вы успокойтесь, и мы успокоимся. Ведь мы все заинтересованы в делах предприятия, даже если имеем различные убеждения. Верно?
- Извините, - сказал Чути, тоже успокаиваясь. - И я прошу прощения. Но я настаиваю на том, что говорил. Останавливать механический цех, отказываться от выгодных и прибыльных внешних заказов - это самоубийство. Вывозить на неопределенных валютных условиях продукцию, жизненно необходимую внутри страны, - самоубийство. Продавать станцию сейчас, когда так часты перебои в снабжении энергией, - преступление. Если вы настаиваете на этом, то, к моему великому сожалению, я вынужден отказаться от своей должности.
- Не слишком много сейчас свободных мест, господин главный инженер.
- Это касается только меня, господин директор.
- Хорошо, мы доложим об этом в Лондон.
- Как вам будет угодно.
Император, Татар и Карлсдорфер сели в машину.
- Этот Чути на все способен, - начал Татар.
Император не ответил.
- Он способен даже вступить в коммунистическую партию.
- Пусть вступает, - ответил, нервно дергая плечом, доктор Ремер. Татар помолчал немного, затем тихо кашлянул.
Доктор посмотрел на него.
- Вы что-то сказали, господин управляющий?
- Нет, нет... То есть я подумал сейчас, что я на месте Чути не очень бы прыгал. Рабочие могут рассказать о нем кое-что в комиссии по проверке...
- Эта комиссия - блеф, милейший Татар, - проснувшись, сказал Карлсдорфер. - Несколько сот форинтов, и она у нас в кармане. Комиссия по проверке и мухи не обидит... Этот доктор Видра -настоящий джентльмен.
Татар посмотрел поверх головы Карлсдорфера и обратился к Императору.
- Комиссия по проверке, конечно, ничего не сделает, но она может сделать.
- Об этом мы еще поговорим, - сказал Император и отвернулся. Маленькими моргающими глазами смотрел он на убегающую назад местность, на израненные дома, опирающиеся на строительные леса, как старый инвалид войны на свои костыли.
Доктор Ремер неожиданно спросил:
- Скажите, господин распорядитель, а как зовут этого болтливого мошенника?
- Какого?
-
