Метаморфозы - Борис Акунин
Но в следующую минуту после озарения я сказал себе: у меня никогда не достанет сил на такой поступок. Я одинок, я слаб, я ничтожен. Я так и буду волочить до конца дней воз моей проклятой судьбы, содрогаясь от хруста человеческих костей, сокрушаемых его чугунными колесами.
Я посмотрел в высокое окно, где в небе летел клин возвращавшихся с юга птиц, позавидовал их свободе и сплоченности. Мою душу охватило еще большее уныние, чем прежде, когда я не открыл истины.
И вот на первом весеннем балу я стоял на площадке парадной лестницы, улыбаясь кланяющимся мужчинам и приседающим дамам, привычно обращал пустые слова к тем, кого следовало отличить, или кивал, или придавал взгляду ласковость — одним словом, играл привычную роль «Ангела» (я знал, что меня так зовут, и мне это льстило), а внутренне замирал от ледяной тоски.
За семь недель, прошедших с конца зимнего сезона, все соскучились по музыке и нарядам, все были возбуждены участием в дворцовом празднестве, все радовались весне. Даже не Пасха, а весна являлась главным поводом для всеобщей оживленности. Ради весны прием был назначен на полдень, и погода не подвела. Солнце ярко сияло, небо сладостно синело. Но пир природы лишь усугублял мое уныние.
Рядом со мною была жена. На ее постной физиономии застыла вымученная улыбка. Луиза никогда не умела лицедействовать, а многолюдные шумные церемонии были ей в тягость, я знал это и обычно раздражался на ее неумение добросовестно исполнять обязанности августейшей хозяйки. Но сейчас я ощутил нечто вроде удовлетворения: по крайней мере не одному мне скверно. За спиной Луизы стояла камер-фрейлина Валуева, старая дева со скучным козьим лицом. В руке она держала кашемировую шаль, чтобы набросить ее на плечи Луизы, едва лишь закончится парадное восхождение гостей. Жена всегда мерзла в открытом бальном платье. Я увидел, что кожа на ее тощей груди покрыта мурашками, и поскорее отвел глаза. Вид супруги мне был неприятен. За долгие годы у нас обоих выработалась привычка поменьше смотреть друг на друга. Даже разговаривая — всегда вынужденно и коротко — мы обычно глядели мимо глаз. Наш брак тоже imposture, подумал я и ласково улыбнулся Луизе, потому что на нас было обращено множество взглядов.
Наконец утомительная первая часть закончилась. Все разошлись по громадной зале, отовсюду доносилось жужжание разговоров, на верхней галерее играл оркестр, пока негромко — танцы еще не начались.
Переговорив с Нессельроде о деле — уж не помню каком, кажется, об успехах инсургентов в испанской Америке, — я ощутил потребность хоть немного отдохнуть от суеты, дать отдых глазам, уставшим от сияния эполет, позументов и брильянтов. Отвернуться от всех и просто минуту посмотреть на небо, вот чего мне хотелось.
Я направился к высоким окнам, выходившим в парк, и увидел, что у самого ближнего спиной ко мне стоит Луиза — ей, видно, тоже понадобилась передышка. Сначала я хотел пройти мимо, к другому окну, но вдруг заметил, что жена зябко обхватила себя за плечи, по-прежнему обнаженные. Валуева, которой прискучила лестничная церемония, села у стены на стул, да задремала. Шаль соскользнула с ее колен, лежала на полу. Зная, что на меня и сейчас смотрят, я придумал красивый жест, о котором потом будут говорить. Лицедейство было моею второй натурой, я прибегал к нему механически. Вот случай явить пример нежного супруга, подумалось мне. Приблизившись, я заботливо укрыл плечи Луизы шалью.
Не оборачиваясь, жена тихо сказала:
— Благодарю вас, друг мой. Вот то самое, о чем я вам утром говорила. — Она смотрела в небо, на стаю грачей — точь-в-точь как давеча я. — Улететь бы навсегда и не оглянуться.
«Но тщетно. Клетка золотая
Не выпускает соловья.
И льется песнь его пустая,
Чужая песня, не своя».
Я обмер, как если бы каменная статуя заговорила со мной человеческим голосом. А Луиза, не услышав ответа, оборотилась и увидела вместо фрейлины меня. Голубые глаза расширились от испуга.
Со мною произошло явление, для которого в русском языке, кажется, нет названия — la chute dans le temps6.
Мне пятнадцать лет. Бабушка только что объявила, что сейчас я познакомлюсь со своей невестой Луизой, дочерью маркграфа Баденского, хлопнула в свои пухлые ладоши, двери открылись, и статс-дама Опраксина ввела за руку тоненькую девочку со взбитой кверху пудреной прической. «А вот, сударыня, ваш суженый», — молвила бабушка по-немецки, наслаждаясь сценой. К старости великая императрица стала сентиментальна, невинность и простодушие ее умиляли.
Полагаю, мы бабушку не разочаровали. Я в смятении схватился за сердце. Девочка уставилась на меня с ужасом.
— Познакомьтесь, милые дети, — растроганно сказала императрица. — Вам вместе жизнь прожить. Пойдем, Никитишна, не будем им мешать. Ах, два нежных цветочка!
Мы остались вдвоем. Испуг Луизы был сильней моего, ведь я находился у себя дома, а ей всё здесь было чужое, и мои пятнадцать лет всё же были не ее тринадцать. Ощутив острую жалость, я сказал:
— Не бойтесь меня. Вы ведь слышали — я такой же цветочек, как и вы. Куда подует ветер, туда и сгибаюсь. Мой учитель говорит: «Мы не властны над судьбой, но властны переживать ее причуды с достоинством и без ропота». Давайте переживем эту причуду судьбы вместе. Быть может, окажется, что и роптать не на что.
Девочка испытующе посмотрела на меня и робко улыбнулась.
Время, когда мы были женихом и невестой, вспоминается мне каким-то Эдемом, в котором обитали невинные Адам и Ева, а других людей не существовало. Мы гуляли по парку, взявшись за руки, и разговаривали обо всем на свете, много смеялись, иногда я поддразнивал Луизу, а она со своей немецкой наивной доверчивостью не сразу понимала шутку, изумленно моргала светлыми ресницами, и лишь потом, через несколько секунд прыскала, отчего смешно морщился ее аккуратный носик. Это ужасно мне нравилось. Где-нибудь в укромном месте — в гроте или в беседке — мы целовались, потому что знали: так делают все женихи и невесты. Но поцелуи были не страстными, а приязненными. Я ни разу не испытал того жаркого нытья в чреслах, которое ощущал, тайком разглядывая статуи обнаженных богинь в бабушкиных покоях.
Закончилась блаженная пора так же, как в Эдеме. Нет, много хуже. Адам и Ева после падения ушли из Сада вместе и потом делили судьбу друг с другом, грешные, но любящие. Не то вышло с нами.
Накануне дня свадьбы императрица
