Метаморфозы - Борис Акунин
Сорокапятилетняя статс-дама исполнила поручение с хладнокровной обстоятельностью. Потрясенный, но убежденный своею учительницей, что все супруги в альковном уединении ведут себя именно так, я поступил с Луизой как меня научили: «по-молодецки, отнюдь не обращая внимания на девичьи ужимки». Помню, с каким ужасом глядела она на меня после, прижавшись спиной к бело-золотой спинке кровати, а я ощущал… нет, не жалость и не раскаяние, а омерзение, причем не к себе, а к той, которая всё испортила — вот какое у меня было чувство. Наверное, убийца, глядя на истерзанный, обезображенный им же труп, испытывает нечто сходное — когда проходит дурман ожесточения.
Я никогда больше не прикасался к жене. Это была наша тайна, наш безмолвный уговор. Мы делили ложе, чтобы не возбудить подозрений у бабушки, но укладывались каждый на своем краю, так что между нами на огромной постели можно было бы разместить лошадь. Днем мы тоже держались поодаль друг от друга, когда обстоятельства не требовали быть рядом. У меня были сначала легкие, необременительные связи, потом большая мучительная любовь к Марии. Я знаю, что и Луиза дважды влюблялась, мне разумеется об этом докладывали, но я лишь брезгливо пожимал плечами. И мне, и Луизе выпало мало счастья. Мария в конце концов от меня устала и попросила ее оставить. «Тrop de grandeur, trop peu de normalité»7, — сказала она. Луизу один ее возлюбленный тоже бросил, другой внезапно умер. От каждого она родила по дочке, которых я без колебаний признал своими, ибо бездетный государь в глазах мира ущербен, но девочек тоже унес жестокий Луизин рок. После смерти ее красавца-кавалергарда и последовавшей вскоре утраты второго ребенка жена словно погасла. Мне казалось, что от нее исходит запах беды, самый вид ее был мне тягостен. Но разве менее несчастен и одинок был я?
Случись мне подслушать Луизино сетование в какой-нибудь из прежних дней, я наверное отшатнулся бы, не желая причастности к страданьям чуждой и неприятной мне женщины. Но после моего утреннего озарения, после того, как я с точно такою же тоской провожал взглядом птиц, я ощутил трепет. Дыхание стиснулось в моей груди. Разделявшая нас стеклянная преграда, чрез которую мы видели, но не слышали друг друга, разлетелась вдребезги, мой взор прояснился, и я увидел рядом, совсем близко такую же душу. Я понял: я не один, нас двое!
Дрожащими губами я еле вымолвил: «Pardonnez-moi… Pardonnez-moi», и более ничего не видел, глаза заволокло слезами. Пальцы легли мне на запястье, сжали его. Они были холодные, а пожатие совсем слабое, но я ощутил тепло и льющуюся от Луизиной руки силу. Мы сцепились уже обеими руками, крепко и жадно, как утопающий хватается за трос, брошенный со спасательной лодки.
Тридцатого марта это было, ровно тринадцать лет назад. День, когда я перестал быть одинок и обрел надежду.
Нет, память меня подводит. Надежда появилась днем или двумя позже, когда мы закончили говорить о минувшем и впервые завели речь о будущем. Верней сказать, об отсутствии будущего. Я жаловался на свою злосчастную долю, мне хотелось услышать слова утешения и сострадания — не от священника, для которого это обязанность, а от той, кто единственная могла меня по-настоящему понять. Я говорил Луизе с горечью, что я пленник своего звания, что я самый несвободный человек в этой несвободной стране. Последний крестьянин может всё бросить и уйти бродяжничать. Пойдет с посохом по Руси и не пропадет — Христа ради накормят, приютят. Но я император, мне уйти не дадут. Даже если бы в России царь мог удалиться в монастырь, как сделал некогда Карл Испанский, всё равно в покое не оставят. Да и нет во мне подлинной веры, что идет не от ума, а от сердца.
И вдруг моя тихая, моя робкая Луиза, от которой я не ждал ничего кроме сочувствия, сказала: «Я тоже много думала, грезила о том, чтобы улететь из золотой клетки, да так, чтобы никто не догадался. И даже придумала, но внутренне знала: мне не хватит на это смелости…» «О чем вы, душа моя?» — спросил я.
И она рассказала, что средь ее прислуги есть горничная, эстляндка, угасающая от чахотки. Все удивляются, отчего царица ее не отставит, ведь болезнь эта может быть заразной, да и работница из женщины никудышная — она еле передвигает ноги.
— Зная, что я усердно благотворительствую, это объясняют моим милосердным сердцем, но дело совсем в другом, — тихо говорила жена, всё более волнуясь. — Она очень на меня похожа, примерно моих лет, и даже имя почти такое же — Лийза. Я мечтаю… мечтала, что, когда Лийзу приберет Господь, тело переоденут в мое платье и объявят, будто скончалась императрица Елизавета Алексеевна. А я стану Лийзой и уйду из дворца куда глаза глядят. Наконец стану свободной! Я столь мало значу, на меня столь мало обращают внимания, что подмену никто не заметит, ведь у покойников меняются лица. Супруг, верно, и не взглянет на мертвое лицо, думала я, он и при жизни всё глядит мимо… Но это, конечно, были пустые мечтания. Как бы я одна могла проделать такое? И легко сказать «уйду куда глаза глядят». Куда, к кому?…Но теперь я не одна, нас двое. Глупую мечту можно забыть.
— Она не глупая! — прошептал я. — И это не мечта, это план! Вдвоем мы его осуществим. Мы вырвемся на свободу оба!
Так жена, которую я прежде ни во что не ставил, которой я тяготился, которую я по-настоящему не знал и не хотел знать, стала моим спасением.
Я взялся за дело с методичностью, кою столько раз проявлял в осуществлении исполинских проектов, казавшихся мне Благом и всякий раз лишь увеличивавших объем мирового Зла.
Задача представлялась мне трудной, но выполнимой.
Надобно, во-первых, найти мужчину, похожего на меня, но не имеющего родных и в общественном смысле незаметного, а кроме того находящегося на пороге смерти. Во-вторых, произвести подмену следует вдали от столицы, в некоем глухом, уединенном месте. В-третьих, понадобятся помощники, которые будут участвовать в комплоте
