У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— Это уж слишком! — заорал грек, хлестнув животное по морде мягкой сандалией.
— Что это за жестокое обращение с животным? Мы никак не ожидали от тебя такого, Кастор! — возмутились служанки Помпонии, бросившиеся вытирать Цербера.
Секретарь глубоко вздохнул. Поскольку служанки были очень хорошенькими, он уже почти смирился, но тут его взгляд упал на шерстяную тряпку, которой девушки старательно вытирали собаку. Ему показалось, всё происходит во сне: нет, это не могла быть его тончайшей выделки туника, украшенная золотыми и серебряными блёстками, которую он купил в Галлии, отдав за неё целое состояние…
— А-а-а! — взревел Кастор, задыхаясь от гнева и пытаясь вырвать у девушек свою прекрасную новую одежду. Аврелий между тем злорадствовал про себя, вспоминая, сколько раз слуга, завладев его туниками, возвращал их потом в виде жалких лохмотьев.
— Не только ты способен отказываться от должности, — прошипел взбешённый вольноотпущенник. — Ubi bene, ibi patria — где хорошо, там и родина. А поскольку мне тут стало очень плохо, наше многолетнее содружество окончено!
— Перестань угрожать мне, Кастор. Кто ещё станет терпеть тебя, кроме такого глупца, как я? — спокойно заметил Публий Аврелий, давно привыкший к пустым угрозам секретаря.
— А вот тут ты ошибаешься! — дрожащим от волнения голосом возразил грек. — Завтра же перехожу на службу к Порцию Коммиану! Он сделал мне очень щедрое предложение — жалованье вдвое больше, чем у тебя. Кроме того, это культурный и воспитанный человек, который предпочитает иметь дело с красивыми танцовщицами, а не с вонючими трупами, вкладывает деньги в игорные дома, таверны и бордели и не собирается создавать в своём доме сиротский приют и пристанище для бездомных собак!
От удивления Аврелий даже рот открыл. Секретарь не мог говорить это всерьёз…
Но спустя некоторое время он, всё ещё не веря своим ушам, услышал, как грек рассказывает о своём решении Нефер и Иберине.
И тотчас всхлипывания служанок смешались с горестными восклицаниями Париса, которые заглушали лишь громкие причитания Помпонии и жалобный скулёж пса, который ни за что не хотел, чтобы его вытирали даже галльской туникой за шестьсот сестерциев.
И в довершение всего в самый разгар этой сцены в атриум ввалился вернувшийся из поездки Сервилий, с головы до ног в грязи.
— Я бежал всю дорогу, как только узнал, что моя жена при смерти и лежит в постели; со сломанной ногой. А ведь я доверил её тебе, Аврелий, полагаясь на твой трезвый разум! — возмутился он, но его негодование, хоть и высказанное громовым голосом, не смогло перекрыть воплей слуг и негодующий лай пса. — Ради всех богов, что тут происходит? Это дом патриция или клетка для сумасшедших? Аврелий, сделай что-нибудь! — призывал он сквозь стоящий вокруг невообразимый шум.
— Вот что я сделаю: переселюсь на Яникулийский холм! — рявкнул сенатор и стремительно покинул атриум.
XXVI
Загородная резиденция Аврелия, в своё время отобранная у одного императорского вольноотпущенника благодаря хитрости Кастора, была обустроена не для постоянного проживания, а для встреч с дамами, желавшими скрыть свои развлечения от отцов, мужей или братьев.
В те годы, когда вилла использовалась для этих задач, сенатор обычно проводил на ней лишь несколько дней подряд. На вилле постоянно находились рабы, готовые выполнить любые указания хозяина: затопить печи под гипокаустом, наполнить жаровни горячими углями и, пока нагреется пол, подать хозяину тёплые одеяла и мягкие подушки.
Расстроенный, Аврелий опустился на кровать, устремив взгляд на затянутое слюдой окно, пропускавшее мало света. Он знать больше не желает никакого Сената, никаких Касторов, никаких Сервилиев! Новый год, новая жизнь.
Наверное, и в самом деле пора что-то менять: ему сорок три, возраст, когда мужчина делает последние шаги на трудном пути к окончательной зрелости. Самое время позволить себе какое-нибудь пикантное приключение, которое замедлит неизбежный упадок. Кто знает, может быть, ему следует снова отправиться в путешествие в дальние страны или влюбиться, как в юности…
— К тебе пришли, хозяин, — доложил слуга-привратник, чей хриплый голос заставил сенатора с тоской вспомнить вежливое покашливание Париса.
— Странно, никто ведь ещё не знает, что я здесь!
— Ты ошибаешься, — возразил ему нежный женский голос, и, в жёлтом облаке одежд, с янтарным ожерельем на шее, в дверях возникла прекрасная Корнелия.
Когда Аврелий вновь зажёг свечу, с неё упали только восемь гвоздей[88]. Рассвет ещё нескоро, подумал он, вдыхая горячий запах воска, смешанный с лёгким ароматом кожи Корнелии.
«Любая другая женщина в накинутом холодной зимой жёлтом шерстяном плаще выглядела бы неестественно. Но не она, — подумал сенатор, любуясь локонами, разметавшимися на подушке. — Зачем мечтать о лете? На свете нет ничего лучше, чем зимняя ночь под тёплым одеялом рядом с женщиной, способной бросить вызов богиням…»
Красота добродетельна, считали греки и были столь убеждены в этом, что оправдали куртизанку Фрину, согласившись принять в суде совершенство её тела как доказательство невиновности. По мнению Аврелия, напротив, требовать, чтобы с такой поразительной красотой сочеталась бы столь же удивительная добродетель, означало бы желать слишком многого. Но то, что Корнелия отличалась коварством и хитростью, не делало её менее привлекательной.
Прекрасная Корнелия, коварная Корнелия. Но так ли уж на самом деле она порочна или всё дело в женоненавистнических предрассудках, из-за которых ей не могли простить не только обилие грехов, но и множество достоинств? Сенатор вдруг понял, что размышляет над этим скорее в поисках оправдания для самого себя, чем своей блистательной соседки по постели.
Корнелия была очень молода, когда умерла Секунда, и после развода была бы обречена на бесславное одиночество, не будь у неё столь желанного сына. Только это способно было придать ей статус уважаемой матроны в обществе, где женщин ценили только за плодовитое чрево, производящее потомство. Даже она — знатная, умная, красивая, не избежала бы общей участи, если бы не произвела на свет Мамерка, рождение которого, по всей видимости, лишило её возможности иметь других детей.
Вскоре после этого, движимый своими неутолимыми амбициями, авгур поменял жену и зачал нового наследника, которому предстояло занять место сына Корнелии. Этот чужак оказался препятствием, от которого следовало непременно избавиться. Он был куда опаснее увёртливого Аппия, чьё коварство, болтливость и скабрёзные замечания зародили у служанки Марнии, а может быть, и у Катулла подозрение в супружеской неверности Секунды, подозрение, в которое самой Корнелии очень хотелось верить.
«Насколько же велика её вина?» — думал патриций, гладя её мягкую кожу, которую
