Метаморфозы - Борис Акунин
Они разговаривали, много разговаривали. Верней, говорил Он. Луиза слушала. Знала, что Он ни с кем не бывает — и никогда не был — так откровенен. Чаще всего Габриэле рассказывал про победы, одержанные над страхом смерти. В нынешнем возрасте Танатос возбуждал Его больше, чем Эрос.
С войны у Него остались талисманы, которые спасли Ему жизнь. Изумрудный перстень Элеоноры Дузе. Его Габриэле надел на палец, когда в июле пятнадцатого года участвовал в налете торпедных катеров на австро-венгерскую морскую базу Монфальконе. Маленький терракотовый фаллос из античных раскопок, подаренный какой-то Карлоттой, — единственное, что не дало Ему погибнуть, когда разбился аэроплан. Шелковый чулок Ольги Леви был намотан Ему на шею во время знаменитого полета над вражеской столицей Веной. Эти три магических предмета лежали у Габриэле на домашнем алтаре среди других столь же причудливых артефактов: один укреплял дух на дуэли, другой помогал вернуть утраченное вдохновение и так далее. У Него имелись «маленькие хранители» на все случаи жизни, Он и теперь ими пользовался. А еще было заветное заклинание, которое Луиза подслушала в гардеробной. «Я — Д’Аннунцио! Д’Аннунцио!» — повторял Габриэле перед опасным приключением, или любовным свиданием, или чистым листом бумаги, когда начинал новое произведение. И чувствовал, как распрямляются плечи и раздвигается пространство, как вырастают крылья — белые ангельские или черные демонские, в зависимости от страха, который требовалось победить.
Было и еще одно подспорье, к которому Он пристрастился на войне. Перед вылетом летчикам для крепости нервов выдавали кокаин. Война кончилась, а привычка осталась. Габриэле нюхал дурманный порошок так же часто, как светская дама освежается духами (духами впрочем он тоже не пренебрегал). Луиза помогала вечному ребенку справиться с мириадом маленьких страхов, одолевавших его каждый день: не заболел ли Он раком — колет в боку, не вульгарно ли смотрится белое кашне, не сулит ли несчастье каркающий за окном ворон, но отлучить Его от проклятого порошка ей было не под силу. Единственное, что она могла — нюхать отраву вместе с Ним. Никакого удовольствия от этого не получала. Кружилась голова, болезненно обострялось обоняние, выкидывало фокусы зрение, но зато она была там же, где Он, находилась в том же скособоченном и искаженном эльгрековском мире. Да хоть в аду, только бы вместе.
Отвадить других женщин Луиза не пыталась. У ребенка должны быть любимые игры и любимые игрушки. Главное — чтобы Он ничего не скрывал, знал, что и в этом она на Его стороне.
Это было неприятно, но большой опасности не представляло. Ослепительным красавицам, кружившимся вокруг Барда, нужен был великий Д’Аннунцио, а не пожилой ребенок. О его существовании они даже не догадывались. Луиза относилась к слепым дурам с презрительной снисходительностью.
Но опасность подкрадывалась с другого фланга. Луиза не сразу ее почуяла и долгое время трактовала неправильно. Сначала определила угрозу как жажду Величия, погубившую бессчетное количество неповзрослевших мальчиков. Габриэле беспрестанно разглагольствовал о судьбах Италии, о необходимости построить Новый Мир, где возникнет Новое Человечество, о яде коммунизма, разъединяющего итальянцев, и эликсире патриотизма, способного их объединить. Каждый раз — как всегда у Габриэле — филиппика заканчивалась описанием какой-нибудь монументальной картины, в центре которой находился Он сам. «Вообрази себе колонну людей, марширующую по дороге! Она растянулась до самого горизонта! Над головами трехцветные флаги, у женщин в волосах цветы! И впереди — я. Я веду итальянцев через государственную границу, и стражники пятятся, шлагбаумы открываются! Я неостановим, за мною — вся Италия. Наши братья и сестры, отданные под власть чуждых держав, выходят мне навстречу, их лица омыты слезами радости! Я пришел не с оружием, а с музыкой. За мной, во главе колонны следует духовой оркестр, он исполняет «Марш победителей» Верди!»
Он мечтает стать вождем, со страхом думала Луиза. Величие его раздавит, ведь Он ребенок! Но мечты Габриэле всегда были не про то, как Он повелевает людьми, а про неизъяснимую красоту Высокого Порыва. И Луиза решила, что дело не в Величии. Соперница, угрожающая ее счастью, зовется Красота. Вот кого Габриэле любит больше всего на свете, вот ради кого Он готов принести во всесожжение себя и собственную жизнь.
Красота показалась ей менее страшной, чем Величие. Эту обсессию можно приручить, сделать своей союзницей. Вот к какому выводу пришла Луиза. Роковое заблуждение! Не того, не того она боялась, не к той битве готовилась! Она не разглядела в Габриэле самого главного. За это и поплатилась…
План Луизы заключался в том, чтобы нейтрализовать соблазн Величия соблазном Красоты. Для осуществления этой стратагемы она обзавелась сообщником, который не догадывался о том, что его используют.
Вокруг Габриэле постоянно роились люди. Их тянуло к Нему, как мотыльков приманивает яркий свет. Аннунцио был избирателен и капризен, допускал к своей высочайшей особе очень немногих — лишь тех, кто тоже источал сияние, которое подсвечивало и усиливало Его собственное. Он не принадлежал к числу королей, кого делает свита, но свита для Него имела значение, и она была поистине блистательна. «Великий бриллиант Д’Аннунцио в обрамлении уникальных самоцветов», — шутливо говорил Он, и это не было преувеличением. Спутники Габриэле тоже были уникумы, каждый в своем роде.
В разную пору жизни свита менялась, в зависимости от «музыки времени» (еще один из многочисленных «аннунциотерминов»). В эпоху военных маршей Габриэле подружился с двумя другими авиаторами, «пернатыми соратниками». Они остались с Ним и после того, как умолкли пушки. Оба были не просто «герои неба», а ходячие спектакли — на улицах на них оглядывались. Гвидо Келлер и Харукити Симои тянули Барда каждый в свою сторону. Разобравшись в этом па-де-труа, Луиза стала мысленно называть первого «дьяволом», что автоматически делало второго ангелом — просто потому, что он был менее опасен.
Барон Гвидо Келлер фон Келлерер (так его звали полностью) по-видимому был сумасшедшим. До войны его не раз забирали в полицию за всевозможные чудачества, а однажды, говорят, даже увезли в психиатрическую лечебницу за милую привычку разгуливать вдоль моря нагишом. Но от войны с ума сошли многие, мир наполнился безумцами, обвешанными медалями и потому неприкасаемыми. У Барда есть стихотворение «Священные берсерки», посвященное героям, отвергающим мелочную опеку разума. Гвидо Келлер был героем среди героев, даже военные подвиги великого Д’Аннунцио блекли перед эскападами легендарного швейцарца. Габриэле с восхищением рассказывал,
