Метаморфозы - Борис Акунин
Луиза видела, что Габриэле всё больше склоняется к тому, чтобы принять участие в этой безнадежной авантюре. Величие проглотит его, пережует и выплюнет труп — это ясно. Державы приняли решение, никто не станет перекраивать сложно устроенную Версальскую систему из-за какого-то приморского городишки и экзальтированного литератора. С тоскливым ужасом Луиза наблюдала за тем, как огнеглазый Келлер, вечно одетый в какие-то причудливые хламиды, со своей черной бородищей и закрученными усами очень похожий на сказочного Манджиафоко, расписывает поэту восторги волшебного театра под названием «История», и у бедного Пиноккио тоже загораются глаза.
Но был еще Харукити Симои, одержимый иной мечтой, и она пугала Луизу намного меньше.
Колоритностью Симои не уступал Келлеру. Он был самурай, мастер каких-то экзотических восточных драк. Ходил по Венеции в кимоно (сзади собирались мальчишки), иногда устраивал показательные выступления, запросто швыряя наземь здоровенных соперников. А еще он был поэт и переводчик Данте на японский язык, что давало ему преимущество перед чокнутым швейцарцем. Тот не мог спорить с Габриэле о музыке стиха или об истинной Красоте: в чем она — в сложности или в простоте, в искусственности или в естественности. Келлер начинал зевать и уходил, Луиза радовалась.
Во время войны Симои был корреспондентом японской газеты. Побывал на фронте, у авиаторов, и влюбился в Красоту небесных сражений. Поступил в итальянскую армию волонтером, выучился летать и совершил кучу подвигов. Он, конечно, тоже был псих, этот улыбчивый, неизменно вежливый азиат. Габриэле не мог в него не влюбиться.
Впервые услышав, на что Симои подбивает великого поэта, Луиза забеспокоилась. У японца возникла умопомрачительная идея воздушного перелета Рим-Токио. Никто еще не летал на такие расстояния — над пустынными горами, над бескрайними океанскими просторами. Опасная затея! Но по сравнению с самоубийственной химерой Келлера трансконтинентальный полет был всего лишь рискованной прогулкой. А кроме того Луиза представила себе, как они будут в небе вдвоем, только Он и она. Предстояло убедить Габриэле, что путешествие Поэта со спутницей сделает сенсацию еще более грандиозной. Луизу влекла не слава, о нет. Главная мечта жизни состояла в том, чтобы когда-нибудь забрать Его у мира, увезти в уединенное, безопасное место, где они будут только вдвоем. Где Он будет принадлежать одной лишь ей. И уединение в тесной кабине, вдали от всех, на заоблачной высоте, представлялось ей репетицией грядущего счастья. А если им суждено разбиться, так вместе, и тогда их не разлучит даже вечность.
Она взялась за дело обдуманно и осторожно. Расписывала, какие проводы устроит улетающему в небо Барду восхищенный Рим. Как каждая посадка на долгом пути будет превращаться в великолепное действо. В сопровождающих аэропланах, конечно, будут корреспонденты и обязательно кинооператор — потом выйдет фильм с названием «Крылатый Архангел Гавриил» или что-то в этом роде. А какой будет посадка в Японии! Тут подхватывал Симои, расхваливал несказанные красоты своей родины. Взгляд Габриэле затуманивался. Красота притягивала его не меньше, чем Величие.
Роковой бой был проигран 9 сентября. Из-за того, что Луиза, проклятая идиотка, сражалась не с тем, с чем следовало.
Тот день и начался скверно. В Венецию прибыла очередная бывшая пассия Габриэле, русская миллионерша и балерина (такое, оказывается, бывает) Ида Рубинштейн, вся изломанная, ни словечка в простоте — и Он немедленно стал таким же. Невыносимо было слушать их разговор на французском — будто два павлина меряются, у кого пышнее хвост. «Avec l'âge, vous ressemblez de plus en plus à un vase en porcelaine de l'époque Tang, légèrement ébréché, mais d'autant plus beau»53, — перламутрово грассировала она. Габриэле отвечал, коснувшись губами ее неестественно тонкого запястья: «Et vous ressemblez de plus en plus à un iris recouvert de pollen doré et donc impérissable»54.
А еще она называла Его длинным свистяще-шипящим русским прозвищем, напоминанием о прежних интимностях. «Что такое Gavriil Blagovestchenski?» — спросила Луиза — с ее профессиональной памятью на звуки воспроизвести эту абракадабру было нетрудно. «Это перевод имени нашего милого друга на русский, ma petite soeur dans l’amour55», — объяснила балерина с бесстыжей улыбкой.
Дива собиралась сниматься в фильме «Корабль» по роману Габриэле. Приехала якобы за авторскими наставлениями. Пожелала угостить венецианский свет (на самом-то деле понятно кого) выступлением. Исполнила перед избранным собранием болеро. Луиза, следуя своей концепции непротивления, согласилась аккомпанировать. Глупая ошибка!
На полуденный концерт она пришла в тщательно обдуманном наряде: серебряное платье, переливающееся под солнечными лучами, минималистическая черно-белая шаль — очень изысканно. Луиза теперь всегда была безупречно одета, знала, как важно для Габриэле, чтобы его подруга привлекала восхищенные взгляды. Но аккомпаниаторша, которую всего лишь слышно, заведомо вторична по сравнению с танцовщицей, на которую все смотрят. Ида выпорхнула в невесомой белой тунике, перебирая длинными обнаженными ногами — и Луизы будто не стало. Нет, хуже — она превратилась в служанку при гранд-даме. Габриэле ни разу на нее даже не взглянул. Когда русская ведьма закончила свои сатанинские пляски и невесомо усеменила прочь, Он сразу вышел следом за ней.
Луиза смирилась с тем, что сегодня в «Красном доме» будет ночевать не она.
Но вышло во сто крат хуже.
Она была у себя дома,
