Метаморфозы - Борис Акунин

У меня замерло сердце. В моем кругу так никто не разговаривал. Я была девятнадцатилетней дурочкой, я еще не умела бояться, но мне вдруг отчего-то сделалось очень страшно. Я отодвинула стул, сказала: «Мне надо в уборную» — резко сказала, грубо. Чтобы обрезать, оборвать шелковую паутину, которая — я это чувствовала — меня оплетает и не выпустит, если не рвануться.

В туалете было зеркало. Первым делом я проверила, как я выгляжу. Я была некрасивая, всегда себе не нравилась, еще и специально криво стригла челку, носила какие-то хламиды. Вот и отлично, думаю, что я такая уродина. Загадала: если вернусь, а он ушел или пересел — значит, померещилось, и слава богу, и ничего не надо. А если досчитаю до ста, вернусь, а он там же и ждет, тогда… Тогда это судьба…

[У старухи уже и губы не шевелились. Сиделка решила, что больная наконец уснула, и тоже устроилась в кресле поудобней — подобрала ноги, прикрылась пледом, осторожно погасила лампу.

Надежда Яковлевна в самом деле уснула, но первое мая продолжилось и во сне].

…Что-то произошло, когда я досчитала до 81. Зеркало затуманилось, словно покрылось испариной. Я на миг перестаю себя видеть. Провожу по серебристой поверхности рукой, стираю испарину и вижу себя снова. Я такая же юная, с гладкой кожей и косой челкой, но это уж не она, не та девочка, а я. Всё пережившая, через всё прошедшая, всё знающая.

Не досчитав до ста, я оборачиваюсь, быстро иду назад. Неужели… Неужели я сейчас войду в зал, и снова окажусь в девятнадцатом году и Ося будет там?!

Ни о чем не думая, но очень торопясь, я дергаю ручку.

Да, я там. То есть здесь.

Играет граммофон, шаляпинский бас поет: «Сладкие сны, юные грезы любви…» Шумят голоса, раскатывается смех, звенит посуда, но всё это смутное, не более чем фон. Ясно и отчетливо я вижу только Осю.

Он никуда не делся. Он там, где был пять минут и шесть десятилетий назад. И лицо точь-в-точь такое же, сияющее молодостью и жизнью, но наши взгляды встречаются, и я понимаю: он тоже всё знает. Хочет подняться, но я иду через зал очень быстро, я уже рядом. Я сажусь и беру его за руки. Они горячие.

— Как же долго я тебя ждал, — говорит Ося, но не жалобно, а радостно. Пять минут назад мы были на «вы».

— Прости меня, прости, — бормочу я, не в силах оторвать глаз от его лица. — Если бы я только знала, если бы могла предположить… Я много раз собиралась, но стихи, но память…

Мне становится невыносимо страшно, что я сейчас проснусь и всё кончится. Я стискиваю его пальцы. Они отвечают на пожатие. Это не сон! Это на самом деле!

Он улыбается.

— Давай просто посидим и посмотрим друг на друга. «Мы с тобой на кухне посидим, сладко пахнет белый керосин. Острый нож да хлеба каравай. Хочешь, примус туго накачай. А не то веревок собери — завязать корзину до зари, чтобы нам уехать на вокзал, где бы нас никто не отыскал».

— Ты напишешь это только через двенадцать лет, — снова пугаюсь я.

— Чепуха. Теперь мы вместе. Времени больше не существует. Только сейчас и нездесь.

— Где это — «нездесь»?

— А вон там. Мы посидим, а потом выйдем вон туда, в нездесь.

Он показывает на дверь. Она открывается — в точности, как тогда. Опять кто-то вошел или вышел, но видно лишь сияющий розовым закатным золотом прямоугольник.

— На Николаевскую? Она сейчас Карла Маркса, — говорю я, как дура. — Я побывала здесь один раз и решила, что больше никогда сюда не вернусь. Там какой-то кинотеатр, кафе-мороженое. Ничего нашего там нет, давай лучше останемся здесь, мне больше ничего…

— Там то, чего мы никогда не видели, — перебивает Ося. Он вечно перебивал меня, не дослушав. Иногда это безумно меня раздражало. А сейчас я задохнулась от счастья.

— Что же? Что там? — смеюсь я.

— Понятия не имею. Выйдем — узнаем.

Он тоже засмеялся.

Утром, проснувшись, Вера увидела, что ее подопечная не дышит. Из-под приоткрытых век невидяще блестят глаза, губы растянуты в улыбке.

Вера не удивилась, не испугалась, лишь всхлипнула. Все говорили, что это последние дни, знала это и Н.Я., хотела умереть не в больнице, а дома.

Молодая женщина прикрыла ладонью холодные веки, а губы трогать не стала — пусть улыбаются. Молиться Вера не умела, сказала вполголоса: «Спасибо, хоть умерла легко».

Врачиха из «скорой помощи», усталая после ночной смены, даже не приложила фонендоскоп.

— Умерла бабулька? Э-хе-хе. Все там будем.

Примечания

1

«Посмертные записки мсье Гурона, согласно его последнему желанию сожженные непрочитанными» (фр.).

2

30 марта 1838 года, без четверти полночь.

Ну что ж, приступим (за неимением пока что другого названия).

3

Приди и воззрись на окрестную Радость:

Вот Ветер прохладный

Качает Листвой. (нем.)

4

Солнцеподобный взор (фр.)

5

Фредерик-Сезар де Ля Гарп. В России меня зовут Петром Ивановичем. (фр.)

6

Падение в (иное) время (фр.)

7

Слишком много величия, слишком мало нормальности (фр.).

8

Бородач (фр.)

9

эту неразумную планету (фр.)

10

с благодарностью и без сожалений (фр.)

11

Злой Рок (нем.)

12

«Боже, Боже мой, пошто оставил меня?» (нем.)

13

Ледяная каша (нем.)

14

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье (Пер. С. Маршака)

15

Все мерзостно, что вижу я вокруг…

16

Здесь и прыгай (лат.)

17

«Свод канонического права» (лат.)

18

Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет (лат.)

19

Расскажи мне историю рода Корнаро (исп.)

20

Дня Пресвятых Тела и Крови Господних (лат.)

21

Воспойте, уста, тайну

Достославного Тела,

Драгоценной крови…