Путешествие в одиночестве - Тасос Афанасиадис
– В эти дни мне нанесет визит князь Беневентский.
– Откуда ты знаешь? – спросила она испуганно.
– Вчера он пожелал увидеться с Несельроде.
– Что ему нужно?
– От меня он будет просить помощи для своих Людовиков.
Он помолчал немного и добавил: – Он собрался служить еще одному Людовику – третьему…
– Третьему? – удивилась она. – Иной раз ты выражаешься столь неопределенно, что я с трудом улавливаю смысл. Кому же?
– Луи-Филиппу…
Она испуганно положила руки ему на плечи:
– Ты так думаешь?
– Я в этом уверен, Роксана!
Она следовала за ним, медленно ступая и поддерживая правой рукой юбку, чтобы та не зацепилась за лежавшие на земле сухие ветки.
Тень августинца промелькнула вдруг среди деревьев и тут же исчезла, словно желая скрыть свое отчаяние. Вскоре вблизи послышалось покашливание. Черный силуэт настоятеля приближался со зловещей торжественностью. Это был мужчина лет пятидесяти с совершенно черными бородой и усами, аскетического вида и очень подвижный. Его глаза, пылающие в густых гнездах глазниц, следили за всем, что происходило вокруг с любопытством мелочности.
Настоятель сделал благословляющий жест:
– In nobis pacem .
– Добрый вечер, отче Рувил, – приветливо отозвалась на приветствие Роксана. – Вчера вечером мы ожидали вас на пасьянс у графини фон Клерфайт.
Аббат улыбнулся сдержанно и двусмысленно.
– Я хотел прийти, чтобы услышать о впечатлениях Ее Величества…
– Ее Величество так много хранит в тайне от всех… И ее манера поведения оказала воздействие на нас. Однако… позвольте представить вам нашего друга: граф Иван Антонович Каподистрия…
Иоанн поцеловал руку священнику.
– Каподистрия? В последнее время о вас говорят очень часто.
Аббат по-отцовски опустил руку ему на плечо:
– Знаете, сын мой, самый верный способ служить Богу – следить за действиями людей… Бог ведь немедленно реагирует на людские поступки и помыслы…
Аббат бросил пронзительный взгляд и едва заметно усмехнулся.
Иоанн и Роксана ласково переглянулись.
– Вы верите в Бога, господин граф?
– О да… в моего бога…
– Это не имеет значения, ваша светлость… Никакого значения. Все наши боги одного происхождения и отражают наш темперамент. Никто из нас не верит в Бога из самодовольства.
– Тогда это самый законный эгоизм…
– Пусть будет так. А разве самая чистая вера – не эгоизм? Мы верим, что нас сотворило некое высшее существо, потому что не желаем признать, что являемся порождениями некоего безвольного мгновения, прихотью одной секунды…
– О да!.. Когда кто-нибудь обуздывает нас с добрым умыслом, это льстит нашему тщеславию…
Роксана лукаво взглянула на их обоих и сказала:
– Но есть узы, которые помогают сильнее чувствовать свободу…
Священник бросил взгляд на сияющую Вену, и лицо его помрачнело.
– На этой неделе, – сказал он, коснувшись своих черных, как смоль, усов, – в этом городе четыреста пятьдесят узников протянут свои цепи и пустятся в пляс на развалинах Европы, чтобы освободить ее.
Он глубоко вздохнул.
– Понадобилось, чтобы некто простер свою длань над другими, чтобы те почувствовали свое ничтожество, однако никто не поднял своего взора к Богу, чтобы опустить его затем к людям…
Среди вечернего спокойствия медленно зазвонил колокол. Священник повернулся лицом к востоку, поднял руку, прошептал: «Аллилуйя!», а затем, сухо покашливая, исчез среди деревьев.
Взявшись за руки, они шли по тропинке, чувствуя какое-то уныние. Что-то отнял у них этот монах. Что-то! И среди тишины, в которую погрузило их раздумье об этом «что-то», он почувствовал страшное одиночество, а она – сильную тоску. Когда они остановились под дубом у виллы графини фон Клерфайт, он спросил, явятся ли Их Величества на бал княгини Лихтенштейн.
– Видишь ли, в подобных случаях Ее Величество принимает решение в последнюю минуту. Но я приеду…
– Первый вальс – мой, – сказал он.
Тень и его глаза выдавали печаль. Она улыбнулась от растерянности.
– Если о том же не попросит Его Величество…
– Согласен! В эти дни в салонах только и держат пари и строят предположения. Полагают, что у Лихтенштейн Бетховен придаст окончательную форму «Элеоноре» – «Фиделио». А другие настаивают на «Седьмой симфонии»…
Тело ее дрогнуло под сырой сенью дуба. Из окна виллы до ее бровей донесся пучок лучей.
– «Фиделио» или «Седьмая», Роксана? – спросил он тихо, почти робко.
– «Фиделио»! – не задумываясь ответила она.
– А я думаю, «Седьмая», Роксана…
Какая-то птица вспорхнула в воздухе и укрылась среди ветвей дуба. Кто сумел услышать наставление молчания?
Осень только начиналась.
III. Хромец, бегущий быстрее всех
Слуга склонился в поклоне и объявил:
– Шарль-Морис Талейран-Перигор, князь Беневентский.
Не отвечая, он поднялся из-за небольшого письменного стола, заваленного картами и схемами, и глянул в окно. Два голубя порхали в воздухе. Он взволнованно провел рукой по волосам. Слуга ждал, стоя посреди комнаты. Он внимательно посмотрел на слугу и сказал медленно и отрывисто:
– Проводи его библиотеку.
Двое мужчин встретились в небольшой комнате, самой уединенной во всей квартире, в атмосфере настороженности. Бывший епископ бросил беглый взгляд вокруг и сделал легкий поклон изящному царскому фавориту, затем смерил его совершенно холодным взглядом голубых глаз:
– Я счастлив, познакомиться с человеком Востока…
Они подали друг другу руки.
– Благодарю, князь. Но, поверьте, я – человек Запада в гораздо большей степени, чем вы полагаете…
Они обменялись упорными взглядами.
– В таком случае… это еще одна причина без труда найти взаимопонимание… – сказал Талейран и уселся в кресло, которое предложил Каподистрия.
– Если для этого нужно только доброе доверие, тогда вы убедитесь, насколько это легко…
Епископ самодовольно усмехнулся, словно готовясь к перестрелке. Иоанн предложил вирджинию. И окутанный легким облачком табачного дыма перебежчик-католик начал говорить в изящном эпиграмматическом стиле, со всей искренностью, которую, естественно, позволял его темперамент. Это был единственный момент, когда он решил сыграть с открытыми картами, поскольку понимал, что от этой миссии зависела его судьба под второй звездой Людовиков. Пронзительный взгляд светлых глаз блестел, словно шелк, облегавший его дряблое тело. Почти женская нервозность прослеживалась в движениях его правой руки, которой он жестикулировал, желая заполнить паузы, остававшиеся между его словами:
– Моими устами, ваша светлость, мой король обращается к вам со страстным воззванием о Франции. О Франции, которая явилась вам столь ненасытной и безжалостной…
– Мы очень многим обязаны Франции, граф. Когда-то Франция подарила нам одеяния, чтобы облачить в них пылкую душу России…
– Насколько возможно облачить такую душу, какой обладает родина царя…
– Наша родина, ваша светлость…
– Ах, да! Ах, да…
