Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Первобытные люди старались изобразить в пещере животное, которое желали добыть, когда были голодны. Перед ними вовсе не стояла цель создавать искусство и бескорыстную красоту. Контур животного, который они наносили на скалу царапинами или красками, был для них магическим заклинанием, чудодейственной ловушкой, помогавшей заманить зверя и поймать его. Поэтому нужно было обязательно сделать контур как можно более верным, чтобы легче обмануть животное, на которое охотились. Так и я со всей хитростью, на которую только способен, расставлял ловушки-слова, пытаясь поймать неуловимый, несущийся передо мной Клич.
И вдруг перегородка между поиском и волнением бесшумно рухнула, и, подобно тому, как дикари, найдя имя мучившего их бога или демона, могли набросить на него узду, вскочить верхом, дать шпоры, чтобы он нес их, куда им было угодно, так и я, дав имя моему герою, почувствовал, что его сила вошла в меня, как сила коня входит во всадника, и помчался.
Все развернулось у меня перед глазами: пустые тени, желавшие от меня крови, чтобы обрести тело, путешествия героя, приключения, битвы, резня, пожары, любовь, мистические встречи с великими душами и в самом конце пути – узкая, длинная, словно гроб, ладья с двумя старыми гребцами, двумя старыми молодцами – моим героем и Хароном… И волны критского моря, вздымавшиеся на открытых просторах, катившиеся друг за другом, сверкали и клокотали на солнце, бежали гурьбой и с бормотанием разбивались на прибрежной гальке, становились семнадцатисложниками, а солнцем залитое вращение моих мыслей принимало их и смеялось, как критское взморье.
Проходили дни и недели, я нетерпеливо ждал рассвета, чтобы, снова склонившись над чистым листом, увидеть, что сделает, куда направится в этот день мой герой, как он будет сражаться со светлыми и темными силами, дующими отовсюду, где только море смыкается с небом, и раздувающими его парус. Даже я не знал, что еще произойдет, и, чтобы узнать, ждал, разворачивая внутри себя миф. Я писал, не имея в голове определенного плана. Другие силы, пребывающие не в голове, а самом существе моем, повелевали мной. Они направляли руку мою, заставляя разум следовать за нею, наводя порядок.
Никогда не переживал я столь его безмолвного облегчения и волнения шелкопряда, словно чувствуя свое тождество с ним. Когда все съеденные им листья шелковицы уже преобразуются в шелк, начинается творчество. Он крутит головой из стороны в сторону и, содрогаясь, отторгает свое нутро, выпускает шелк ниточку за ниточкой и терпеливо, с мистической мудростью сплетает себе из драгоценного вещества бело-золотистый гроб.
Думаю, нет смятения более сладостного и долга более настоятельного, чем то, когда червь целиком становится шелком, а плоть – целиком духом. Как нет и творения более соответствующего законам, господствующим в мастерской Божьей.
31. Критский Взгляд
Творчество заставляет непрестанно испытывать муки, которые испытывает женщина, вынашивающая дитя во чреве своем. Я не мог никого видеть, малейший шум заставлял содрогаться всем телом, словно Аполлон сдирал с меня кожу, и легчайшее дуновение ветерка ранило мои обнаженные сухожилия.
Катились чередой, ложась на бумагу, шумные, морские семнадцатисложники, и, в неподвижности пребывая, жил я подвигами и страстями Одиссея, отправившегося в великое странствие без возврата, потому как тесно стало ему на крохотном островке подле заурядной женушки и славного, добронравного сына. Он отправился, куда глаза глядят, побывал в Спарте, похитил там Елену, которой также не было места уже в спокойной жизни, прибыл на Крит и вместе с варварами сжег пришедший в упадок дворец, но не обрел покоя, ибо даже этот великий царственный остров стал уже тесен для него, и снова направился он на полдень. И я тоже взошел на его корабль и странствовал вместе с ним – резная статуя на носу корабельном. Мозг мой стал круглым шаром земным, красными чернилами отмечал я, какие гавани посетили мы и какие предстояло посетить в странствии на край света. Все, все это я знал, видел и управлял всем. Ясным пламенем сиял во мне грозный путь. Сколько борьбы требовалось, чтобы заключить в слова это видение, не упустив ни малейшей подробности!
Творец борется с сущностью грозной, незримой, превосходящей его самого, и даже величайшая победа оборачивается поражением, ибо величайшая наша тайна – та, единственная, которая заслуживает быть высказанной, – неизменно остается сокрыта молчанием. Тайна эта никогда не подчинится материальным контурам искусства: мы мучаемся над каждым словом и, видя дерево в цвету, героя, женщину, утреннюю звезду, восклицаем: «О!», потому как ничто больше не способно вместить нашу радость. Но когда мы подвергаем это восклицание анализу, чтобы сделать его мыслью и искусством, передать людям, спасти от нашего же разрушения, какому посрамлению подвергается оно по вине бесстыдных, расфуфыренных, выспренних и пустых слов!
Но, увы! Иного способа передать другим людям это единственно бессмертное внутри нас восклицание не существует. Слова! Слова! Иного спасения для меня, увы, нет. В моем распоряжении только двадцать четыре оловянных солдатика – двадцать четыре буквы алфавита: я объявлю мобилизацию, поведу свое войско и буду сражаться со смертью.
Мне хорошо известно, что победить смерть невозможно, но ценность человека не в самой Победе, а в борьбе за Победу. Мне известно также и нечто более тяжкое: ценность человека даже не в борьбе за Победу, но только в том, чтобы жить и умереть доблестно, не снисходя до вознаграждения. И еще вот что, третье, еще более тяжкое: уверенность в том, что вознаграждения не существует, должна не повергать долу, но напротив – наполнять радостью, гордостью и мужеством.
Когда я писал, невольно (более того – несмотря на все усилия избежать этого) два слова неизменно приходили, не желая покидать меня, – слово «Бог» и слово «Восхождение». Что есть «Бог» – величайшая Химера, величайшая Надежда или величайшая Уверенность? Много лет боролся я, не в силах найти окончательного ответа на этот трагический вопрос. Ответ претерпевал изменения внутри меня в зависимости от отваги, веры или разочарования, которые испытывала, пребывая в раздумьях о Боге, моя душа. Я никогда не был твердо уверен, какой из этих Сирен – Химере, Надежде или Уверенности – вверить самого себя и отдать душу свою. Песня каждой из них в равной степени очаровывала меня, и, слушая ее, не хотелось уходить и исчезать вдали.
Однако на протяжении всей моей жизни я был твердо убежден
