Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Слишком сложно и нерасчленимо на составляющие то причастное и жизни и смерти волнение, которое охватывает меня, когда я ступаю по прадавней земле Кносса. Не печаль и смерть, не спокойствие, но суровые заповеди на истлевших устах. Я чувствую, как мертвецы вереницами виснут, охватив ноги мои, – не для того, чтобы забрать меня к себе – вниз, в прохладный мрак, но, чтобы, держась за меня, самим подняться вместе со мной к свету и снова продолжить борьбу. Радость и неутолимая жажда, живые быки, мычащие здесь, вверху на лугах, запах трав и соль морская тысячелетиями пробивались сквозь земную кору, не позволяя умершим умереть.
Я смотрел на запечатленные на стенных росписях игры с быками. Видел стройность и изящество женщины и безошибочную силу мужчины, бесстрашным взглядом следивших за разъяренным Быком, и игравших с ним. Они не убивали Быка из любви, как в восточных религиях, чтобы соединиться с ним, или же потому, что ими овладевал страх и они не отваживались смотреть на него, – они играли с Быком упрямо, с почтением и без ненависти. Пожалуй, даже с благодарностью, потому что эта священная борьба с Быком оттачивала силу критянина, совершенствовала ловкость и изящество тела, пламенную и хладнокровную точность движений, подчинение желаний и трудно приобретаемое благородство, позволяющее противостоять, не поддаваясь панике, ужасной мощи зверя. Так критяне перевоплотили ужас, сделав его возвышенной игрой, в которой доблесть человеческая, вступая в непосредственное соприкосновение с безрассудным насилием, крепла и побеждала. Побеждала, не уничтожая Быка, потому что считала его не врагом, но соратником: без него тело не стало бы столь гибким и сильным, а душа столь благородной.
Чтобы обладать выдержкой следить за Быком и играть с ним в столь опасную игру, несомненно, необходима огромная телесная и душевная подготовка, но уже если подготовиться и войти в настрой игры, каждое движение становится простым, уверенным и непринужденным, а глаза смотрят на страх бесстрашно.
Таков был, – думал я, рассматривая запечатленную на фресках извечную борьбу человека с Быком, которого теперь называют Богом, – таков был Критский Взгляд.
И вдруг мой разум, – и не только разум, но и сердце, и тело нашли ответ. Вот что я искал, вот чего я желал: этот Критский Взгляд я должен дать глазам моего Одиссея. Сурово наше время: Бык, темные силы преисподней вырвались на свободу, разрывается кора земная. Благородство, гармония, уравновешенность, нега жизни, счастье… Мы должны найти в себе силы проститься со всеми этими добродетелями и радостями, потому что они принадлежат иным эпохам – прошедшим или грядущим. Каждая эпоха обладает своим собственным лицом. Лицо нашей эпохи свирепо: изнеженные души не смеют глянуть ей в глаза.
Одиссей, плывущий по создаваемым мной семнадцатисложникам, должен смотреть в бездну именно таким взглядом – без надежды и страха, но и чуждым бесстыдству: поднявшись во весь рост на краю пропасти.
С того дня, названного мной днем Критского Взгляда, жизнь моя изменилась. Душа нашла свое место, научилась смотреть. Грозные вопросы, мучившие меня, успокоились, улыбнулись: словно пришла весна, и грозные вопросы покрылись цветами, как расцветают весной и тернии. Поздняя, нежданная юность. Словно древний китайский мудрец, я родился глубоким стариком с белоснежной бородой: с течением лет борода стала серой, затем постепенно почернела, потом и вовсе исчезла, и на щеках моих уже в старости появился нежный пушок юности.
Юность моя была полна тревог, кошмаров, вопросов, зрелые годы – незаконченных ответов. Я рассматривал звезды, рассматривал людей, рассматривал идеи, – какой хаос! И какая мука гоняться среди всего этого за Богом – голубой птицей с красными когтями! Я шел по одному пути, доходил до конца, и предо мной разверзалась бездна. В страхе возвращался я назад, шел по другому пути, но в конце его опять зияла бездна. Снова было возвращение и новый путь, и снова неожиданно разверзалась передо мной все та же бездна. Все пути разума вели к бездне. Паника и надежда – вот два полюса, вокруг которых вращались моя юность и мои зрелые годы. Но теперь, в старости, я стою перед бездной спокойно, без страха и уже не поворачиваю вспять, подвергая себя позору. Не я, а создаваемый мной Одиссей. Я создаю его таким, чтобы он невозмутимо встречал бездну, и, создавая его, стараюсь стать похожим на него. Я сам же создаюсь. Я вверяю этому Одиссею все мои чаяния, он – форма, высекаемая мной для отливки грядущего человека. То, к чему я стремился и чего не смог, сможет он – заклятие, имеющее силу очаровать темные и светлые силы, которые творят грядущее. Он осмысляет и идет к нам. Кто идет? Создаваемый Одиссей. Он – Архетип. Велика ответственность творца, ибо он прокладывает путь, который может очаровать грядущее и увлечь его ко принятию решения.
Я смотрел на Критское море, на волны, которые горделиво вздымались, на мгновение сверкали на солнце и бежали, чтобы с шипением угаснуть затем на прибрежной гальке. Я чувствовал, как моя кровь, следуя их ритму, устремляется от сердца и разливается, доходя до кончиков пальцев и корней волос. Я становился морем, нескончаемым странствием, долгими приключениями, гордой и отчаянной песней, под черными и алыми парусами плывущей над бездной. Песню эту венчала морская шапка, под шапкой было жесткое, солнцем опаленное чело, пара черных глаз и соленой пылью покрытые губы, а еще ниже – две грубые, натруженные ручищи, держащие кормило.
Он не находил себе места, мы не находили себе места на ставшей тесной для нас родине. Мы выбрали себе в попутчики самых непокорных на острове, взяли, что могли, из дому, взошли на корабль и уплыли. Куда? Куда ветер подует. Вперед! К Елене, которая чахнет на берегах Эрота и тоже не находит себе места в беспечности, добродетели и благополучии. К великой владычице Крита, которая увядает, потому как вельможи ее уже утратили телесную мощь, и потому она воздевает руки посреди моря, призывая варваров, чтобы родить от них детей. В земли полуденные, на край света, к вечным снегам, к смерти!
Вначале перед нами летела голубая птица с красными когтями, но вскоре она устала и осталась позади, и мы оказались без голубя-провожатого под бескрайним небом, свободные. Иногда великие бессмертные души цеплялись за корабельные снасти и пытались очаровать нас своим пением, но мы только смеялись
