Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

в ответ, и они исчезали в испуге. Иногда мы слышали рвущийся из глубин морских грозный крик: «Стойте! Куда вы?! Хватит!» Мы же, перегнувшись через борт, кричали в ответ: «Нет, не хватит! Не хватит! Замолчи!» И вот как-то вечером явился и, скорчившись, уселся на носу корабля одетый, как и мы, в лисьи меха, в островерхой голубой шапочке с красной кистью, с белоснежной бородой, лицом, грудью, ногами, бедрами, изборожденными затянувшимися ранами явился и нежно улыбнулся нам Харон. Мы поняли, что нашему странствию близится конец.

Мы легли на палубу, запрокинув вверх лицо, закрыли глаза и увидели, как над пройденными нами землями и морями, над людьми, с которыми мы встречались, над женщинами, которых мы целовали, над землей, водой, огнем и плотью свершалось иное странствие: корабль был из облаков, а земли моря и люди были шелковыми нитями, идущими из нутра нашего… А еще выше на высочайшей тверди наш облачный корабль рассеялся, мирские образы исчезли: на высочайшей тверди осталось только солнце, чернее самой черноты, немое, слепое, неподвижное. «Это, должно быть, Бог, кто знает… – подумали мы. – Это, должно быть, Бог…» Мы попытались было воздеть руки, чтобы поприветствовать его, но не смогли.

Пока я писал на берегах Крита свою «Одиссею», силы преисподней готовили вторую великую войну, вихрь безумия веял над родом человеческим, рушились основы мироздания, а я, согбенный, слушал гул, идущий от волн, людей и сил преисподней, держал в зубах душу, чтобы не поддаться панике, и пытался прорицать и заклинать соразмеренными словами того, кто был за резней и слезами, за нынешним питекантропом, – человека. Он был еще воздушным призраком, но я, склонившись над писаниями моими, чувствовал, что отдаю ему свою кровь и опустошаюсь, в то время как он наполняется кровью моею, а тело его постепенно крепнет, движется и приближается.

Я впал в глубокий сон. Нижний уровень истины – прочный, целиком опирающийся о землю, исчез, и, словно раздутый сильным ветром огонь, взметнулся ввысь языками пламени высший уровень истины – душа человеческая.

Я работал все дни напролет, а ночью только спал. Никогда в жизни не работал я ночью: я, словно солнечные часы, sine sole sileo – молчу без солнца. Ночь с ее сновидениями, тишиной, темными вратами, которые она распахивает внутри меня, готовит для меня труд дня грядущего.

Высшее благо для меня – время. Когда я вижу, как люди слоняются без дела, маются, тратят время на пустую болтовню, хочется стать на перекрестке и, протянув руку, просить милостыню: «Подайте, христиане! Подайте немного времени, которое вы теряете впустую: часок, другой, сколько не жалко…»

День уже близился к концу. Скрестив руки на груди и прислонившись головой к стене, я смотрел на заходящее солнце, не чувствуя ни радости, ни печали, ни усталости, – одно только облегчение, словно тело мое опустело, потому как вся кровь излилась из него: я был как то твердое прозрачное одеяние, которое оставляет на стволе масличного дерева становящаяся птицей цикада. Маленькая лодочка с красным парусом возвращалась с рыбной ловли: было видно, как на палубе ее поблескивает чешуя. Небольшой островок напротив наполнился фиалками, а на вершине горы сияла, словно чистое яичко, одинокая церквушка Распятого: дневной свет цеплялся за ее выбеленные известью стены, не желая уходить.

Справа послышался скрежет камней. Кто-то шел ко мне быстрым, размашистым шагом по прибрежной гальке. Я повернул голову. В лиловом сумраке блеснула островерхая шапка, в воздухе резко пахнуло человеческим потом. Я подвинулся, освобождая место рядом с собой на каменном выступе дома, и сказал:

– Добро пожаловать! Я ждал тебя.

Он нагнулся, поднял выброшенную морем водоросль, протащил ее между губами и ответил:

– Я пришел. Здравствуй.

Голубая мохнатая ночь спускалась с неба, поднималась с моря, а за спиной у нас, на суше порхали между масличными деревьями ночные птицы, и в черной тишине звучали два вечных великих голоса – любви и голода. Крохотные зверьки, скрывающиеся в кустах, тоже ощущали потребность в любви, тоже чувствовали голод, – громкие вздохи доносились с земли.

Мы молча слушали умиротворенное биение наших сердец, словно все тайные желания ночи, все одинокие голоса, проходя сквозь наши тела, обретали гармонию.

Мне стало так радостно, так сладостно, что из глаз моих нежданно потекли слезы, а губы шептали прадавние, таинственные слова, идущие из глубины существа:

Одно и то же, помните, – смерть и рожденье,

Одно и то же – сердца боль и наслажденье,

«Прийти» – не что иное, как «уйти далече»,

«Прощай!» – не что иное, как «Привет!» при встрече.

– Капитан Одиссей, – обратился я к молча сидевшему справа товарищу. – Мы все еще в пути? Или уже приехали? Кажется, будто время остановилось, став вечностью, а пространство свернулось в моей ладони, словно старый пергамент, исписанный землями и морями. Избавление – то, что мы называем избавлением, к чему стремились, в отчаянии простирая руки к небу, – стало веткой базилика, заложенной у меня за ухом… Чувствуешь его запах?

Мой товарищ сделал глубокий вздох и улыбнулся.

– Ты избавился от избавления, – сказал он грубым, охрипшим от морских ветров голосом. – Ты избавился от избавления, а это и есть величайший подвиг человеческий. Окончилось твое служение надежде и страху, ты склонился над бездной, увидел повергнутого мирового идола и не испугался. Мы вместе склонились над бездной и не испугались, верный мой товарищ. Помнишь?

Грозное путешествие всколыхнулось в мыслях моих, море загремело в пространстве между висками, память взмыла, и я увидел, – снова увидел и снова возрадовался, – как покинули мы сына, жену, благоустроенность и родину, оставили позади добродетель и правду, как прошли, не разбив корабля, между Скиллой и Харибдой Божьими, гордо подняли парус на вольном море и отважно повернули к бездне.

– Это было прекрасное путешествие, – сказал я, взволнованно прикоснувшись к колену моего товарища. – Теперь мы приехали.

– Приехали? – удивленно спросил он. – Что значит «приехали»?

– Я понял, что это значит. Это значит: «теперь мы отправляемся в путь».

– Да, теперь мы отправляемся в путь. Без корабля, без моря, без тела.

– Свободные.

– Свободные даже от самой свободы. Еще дальше.

– Еще дальше? Куда? Это выше моего понимания.

– Дальше, чем свобода, товарищ. Мужайся!

– Мне страшно следовать за тобой. До сих пор это было мне по силам, но дальше я уже не могу.

– Ничего, отец. Ты исполнил свой долг, дав жизнь сыну, который превзошел тебя. Оставайся здесь вехой, отмечающей путь, а я пойду дальше.

Он встал, затянул пояс, посмотрел вдаль – в темноту. Звезда сорвалась и,