Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Здесь, – сказал он, – происходили тавромахии. Не такие варварские бычьи бои, которые, как я слышал, устраивают теперь в Испании, когда убивают быков и вспарывают брюхо лошадям. Здесь тавромахии были бескровной игрой. Играли так: тавромах хватал быка за рога, животное приходило в ярость, резко вскидывало голову, тавромах отталкивался от земли и ловко прыгал быку на спину, затем в прыжке переворачивался в воздухе и приземлялся на ноги за бычьим хвостом, где стояла девушка, хватавшая его в объятья.

Я объяснил сказанное смотрителем аббату, и тот впился взглядом в каменные ступени театра, словно пытаясь увидеть божественную игру.

Затем он взял меня за руку, и мы пошли дальше.

– Очень трудно играть с Богом, не пролив при этом крови, – тихо сказал аббат.

Мы стояли у квадратной колонны из блестящего гипса с высеченным вверху священным знаком – двойной секирой. Аббат сложил вместе ладони, согнул на миг колени, и губы его зашевелились, словно читая молитву.

Я был поражен.

– Вы молитесь?

– Конечно, молюсь, мой юный друг, – ответил он. – Каждый народ и каждая эпоха дают Богу свою маску, но за всеми этими масками у всех народов и во все эпохи неизменно пребывает один и тот же Бог.

Аббат умолк и, немного помолчав, добавил:

– Для нас священный знак – крест, для твоих древних предков им была двойная секира, но и за крестом и за секирой я вижу единого Бога, которому и поклоняюсь, оставляя в стороне преходящие символы.

Тогда я был еще очень молод и не понял. Только спустя годы разум мой сумел объять эти слова, и они дали плоды, а еще позже, когда разум мой обрел чрезмерную широту, а сердце – чрезмерную дерзость, уже за ликом Божьим стал я различать страшный, необитаемый мрак, хаос. Тогда в Кноссе святой аббат невольно указал мне путь, на который я вступил, но не остановился там, где он того желал: люциферовское любопытство овладело мной, я пошел дальше и нашел бездну.

Мы присели между двумя колоннами. Небо было огненным и сверкало, как сталь. Вокруг Дворца в масличной роще оглушительно звенели цикады. Смотритель прислонился к колонне, достал из-за пояса кисет и принялся крутить закрутку. Все молчали. Мы чувствовали, что мгновение это священно, что место это священно, и что подобает только молчание. Два голубя пролетели над нами и уселись на колонне – священные птицы Великой Богини, которую почитали здесь критяне. Иной раз мы видим их сидящими на колонне, а иной – сама богиня держит их у себя между переполненными молоком грудями.

– Голуби… – сказал я тихо, словно опасаясь, что они могут услышать мой голос, испугаться и улететь.

Аббат приложил палец к губам:

– Молчи.

Множество вопросов теснилось у меня в голове. Я молчал. Перед глазами снова были изумительные настенные росписи – большие миндалевидные глаза, черные, волнистые косы, пышные дамы с открытой грудью, с полными сладострастными губами, птицы, фазаны и куропатки, голубые обезьяны, царевичи с павлиньими перьями на голове, дикие священные быки, юные жрицы со священными змеями, обвивающими их руки, лазурные юноши в цветущих садах, – радость, сила, великое богатство, мир, полный таинства. Атлантида, поднявшаяся из глубин критской земли, смотрела на нас огромными черными очами, но на устах ее все еще лежала печать.

«Каков он, этот мир? – думал я. – Когда раскроет он уста и заговорит? Какие подвиги совершали наши предки здесь, на земле, по которой мы ступаем?»

Крит стал первым мостом между Европой, Азией и Африкой. Крит первым озарился светом во всей покрытой тогда мраком Европе. Здесь душа Эллады исполнила предназначенную ей судьбою миссию: поставила бога вровень с человеком. Огромные неподвижные египетские и ассирийские статуи здесь, на Крите стали небольшими и изящными, тело обрело движение, уста улыбнулись, лицо и тело бога обрели лицо и тело человека. Новый народ жил и играл на земле Крита. Народ самобытный, отличающийся от позднейших греков, полный движения, изящества и восточной неги…

Я смотрел на лежащие вокруг пологие холмы, на редколистые масличные деревья, на стройный кипарис, чуть изгибающийся между камней, слушал легкий, гармоничный звон колокольчиков, доносившийся от невидимого козьего стада, вдыхал благоуханный воздух, который долетал, стремительно несясь по холму, с моря, и извечное критское таинство, казалось, сияя, все глубже проникало в меня. Ему нет дела до внеземных проблем, для него важны только повседневные, непрестанно возобновляющиеся, полные теплых мелочей заботы земной жизни человеческой.

– О чем ты думаешь? – спросил аббат.

– О Крите, – ответил я.

– И я о Крите, – сказал мой спутник. – О Крите и о собственной душе… Если бы я мог родиться еще раз, то хотел бы появиться на свет на этой земле. Здесь есть какое-то неодолимое очарование… Пойдем.

Мы поднялись, устремив в последний раз долгий взгляд на прекрасное зрелище. Мне предстояло увидеть его еще, аббат же вздохнул и прошептал:

– Никогда больше…

Он помахал рукой колоннам, дворам, фрескам:

– Прощайте! Католический священник пришел с края света поклониться вам и поклонился. Прощайте!

Мы отправились в обратный путь. Было очень душно и пыльно, и аббат выбился из сил. Мы остановились в небольшом монастыре – обители танцующих по пятницам дервишей.

Дверь была зеленая, сводчатая, а на притолоке – бронзовая рука с раскрытой ладонью – священным знаком Магомета. Мы вошли во двор, мощенный крупной белой галькой и совершенно чистый. Всюду вокруг были горшки с цветами и вьющиеся растения, а посреди двора рос огромный, давший плоды лавр, в тени которого мы и остановились передохнуть. Один из дервишей увидал нас, вышел из кельи, подошел и поздоровался, приложив ладонь поочередно к груди, к губам и ко лбу. На нем была длинная голубая ряса и высокая шапка из белой шерсти. Его заостренная клином борода была совершенно черной, а с уха свисала серебряная серьга. Дервиш хлопнул в ладоши. Босой упитанный мальчуган принес нам скамьи, мы сели. Дервиш заговорил о цветах, которые мы видели вокруг, и о море, которое поблескивало сквозь остроконечные листья лавра.

Затем он заговорил о танце:

– Не умеющий танцевать не способен молиться. У ангелов есть уста, но даром речи они не обладают и потому разговаривают с Богом, танцуя.

– А каким именем зовете вы Бога, старче? – спросил аббат.

– У него нет имени, – ответил дервиш. – Имена не объемлют Бога.