Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Но если вам нужно призвать его, если к нему нужно обратиться, как тогда вы взываете к нему? – настаивал аббат.

Дервиш опустил голову, задумался, а затем раскрыл уста и ответил:

– Ах! Не «Аллах», но «Ах!» – вот как я буду взывать к нему.

Аббат вздрогнул и прошептал:

– Он прав…

Снова подошел упитанный мальчик-дервиш, – теперь уже с подносом, на котором были кофе, прохладная вода и две крупные грозди винограда. Вверху над нами, на крыше, пара голубей, – не тех ли, что были в Кноссе? – воркуя, вела любовную игру. Мы умолкли на минуту, и монастырский двор наполнился любовными вздохами. Я глянул на аббата: он смотрел вверх – на голубей и еще выше – на небо, и на глазах у него были слезы.

Аббат заметил, что я наблюдаю за ним, улыбнулся и сказал:

– Мир прекрасен. Мир прекрасен в странах солнца. Там, где голубое небо, голуби и виноград. И лавр над головой.

Он ел виноград – ягоду за ягодой – и был счастлив. Чувствовалось, что ему хочется, чтобы это никогда не кончалось.

– Если бы я был еще уверен, что попаду в Рай, – сказал он, – то просил бы Бога, чтобы Он позволил мне отправиться в самое дальнее путешествие…

Во дворике этого мусульманского монастыря мы чувствовали себя такими счастливыми, что ни за что не хотели уходить.

Из располагавшихся вокруг нас келий вышли другие дервиши: более молодые были бледны, и глаза их горели, словно они отчаянно стремились постичь Бога, а старики, которые, видать, уже нашли Бога, были румяны, с глазами полными света. Дервиши уселись вокруг нас. Одни, сняв с кожаных поясов четки, спокойно перебирали их, с любопытством разглядывая христианского монаха, другие достали длинные чубуки и, прикрыв глаза, молча и с наслаждением принялись курить.

– Какое блаженство! – прошептал аббат. – Как здесь тоже, за всеми этими лицами сияет лик Божий!

Он просительно коснулся моего плеча:

– Спроси их, пожалуйста. Дервиши – это монашеский орден, а каков их устав?

Самый старый из дервишей опустил чубук на колено и ответил:

– Бедность. Бедность. Ничего не иметь, ничем не обременять себя, идти к Богу по цветущей тропе. Смех, танец, радость – вот три архангела, которые ведут нас за руку в пути нашем.

– Спроси их, – снова обратился ко мне аббат, – как они готовятся предстать перед Богом? Может быть, постясь?

– Нет, нет! – засмеявшись, ответил молодой дервиш. – Мы едим, пьем и благословляем Бога, который даровал человеку еду и питье.

– Как же тогда? – не унимался аббат.

– Танцуя, – ответил самый старый из дервишей с длинной седой бородой.

– Танцуя? – переспросил аббат. – Почему?

– Потому что танец убивает «я», а когда «я» убито, для слияния с Богом нет больше препятствия, – ответил старый дервиш.

Глаза аббата вспыхнули.

– Орден Святого Франциска! – воскликнул он, пожав руку старому дервишу. – Святой Франциск тоже прошел по земле, танцуя, и вознесся на небо. «Кто мы, – говорил он, – как не шуты Божьи, рожденные, чтобы увеселять сердца людские?» Вот видишь, мой юный друг, Бог всегда, всегда один и тот же.

– Зачем же тогда, – решился возразить я, – миссионеры устремляются во все концы света, стараясь заставить туземцев отречься от устраивающей их маски Бога и надеть на Бога чужую для них маску – нашу?

Аббат поднялся и сказал:

– Нелегко ответить на твой вопрос. Если Бог даст и ты приедешь продолжать учебу в Париж, заходи ко мне.

Он улыбнулся лукаво:

– Может быть, к тому времени я найду ответ.

Мы попрощались с дервишами. С улыбками и поклонами проводили они нас к выходу. На пороге аббат сказал:

– Скажи им, пожалуйста, что все мы молимся одному и тому же Богу. И еще скажи им, что я тоже дервиш в черной рясе.

17. Паломничество в Грецию

Если я получу диплом с отличием, отец обещал отправить меня путешествовать в течение года. Игра стоила свеч, и я с головой погрузился в учебу. Экзамены вместе со мной сдавал мой друг – критянин, обладавший дьявольским умом. Когда наступил решающий день, мы вместе отправились в университет. Оба мы сильно волновались. Я знал все, но вдруг все начисто забыл. В голове было пусто, я пришел в ужас.

– Что-нибудь помнишь? – спросил друг.

– Ничего.

– И я ничего. Пошли в пивную. Выпьем, настроение поднимется, и язык развяжется. Мой отец так вот на войну ходил – пьяный.

– Пошли.

Мы выпили, еще раз выпили, и нам стало весело.

– Каким представляется тебе мир? – спросил друг.

– Двойственным.

– И мне тоже. Идти можешь?

Я встал, сделал несколько шагов.

– Могу.

– Тогда пошли. Трепещи, римское право!

Мы двинулись в путь. Сначала шли в обнимку, затем осмелели, и каждый зашагал сам по себе.

– Привет, Вакх! Привет, дружище! – крикнул я. – Дай-ка подсечку! Вали Юстиниана вместе с его «Новеллами»!

– Что это ты к Вакху взываешь? Мы же не вино пили, а пиво, – заметил друг.

– Ты уверен?

– А то как же? Если хочешь, пошли обратно, спросим.

Мы вернулись.

– Пиво, конечно же, пиво! – ответил, засмеявшись, хозяин пивной. – Куда теперь, ребята?

– Экзамены сдавать. Право.

– И я с вами. Пойду посмеюсь!

Он снял фартук и отправился следом за нами. Профессора, которые ожидали, торжественно усевшись в ряд, казались нам мошками, а сами мы блистали остроумием. Отвечали мы с большим воодушевлением и непринужденностью, граничившей с развязностью, и то и дело вставляли латинские изречения. Языки наши работали без заминки, оба мы получили «отлично».

Велика была наша радость. Мой друг стал строить планы, как открыть адвокатскую контору на Крите и заняться политической деятельностью, я же радовался, что представилась возможность поездить. Путешествие всегда было одним из самых сильных желаний моей жизни: видеть, чувствовать неведомые земли, странствовать по ним, плавать в волнах неведомых морей, объехать весь свет, смотреть и смотреть, ненасытно вбирая в себя новые страны, моря, людей, идеи, неторопливо рассматривая все в первый и в последний раз в жизни, а затем, закрыв глаза, чувствовать, как эти сокровища медленно и бурно самопроизвольно оседают в душе, пока время не пройдет через тонкую реторту, и сущность не очистится от всех радостей и от всех горестей, – эта алхимия души есть, по-моему, великое, достойное человека наслаждение.

Как-то много лет назад отец подарил мне на Новый год канарейку – волшебную птичку, которая затем издохла. «Издохла»… И как только у меня могло вырваться такое слово!.. Я хотел сказать «умерла», вернее – «отдала свое пение Господу». Мы похоронили ее в садике у дома. Сестра плакала, я же был