Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Уже взрослым, покидая Крит и отправляясь странствовать по коре земной, я всегда слышал, как канарейка поет, впившись коготками мне в темя. Слышал, как она неустанно повторяет снова и снова один и тот же напев: «Ну же, в путь! Нечего здесь медлить! Мы ведь не устрицы, мы – птицы. Ну же, в путь!» Голова моя стала шаром земным, на вершине которого сидела канарейка и, запрокинув в небо свою тепленькую шейку, пела.
Говорят, в старые времена султан выходил каждый вечер в сад своего гарема, где его ожидали благоухающие после купели женщины с обнаженной грудью, и выбирал. У султана был платочек, который он поочередно совал женщинам подмышки, затем нюхал его и выбирал ту, чей запах нравился ему в тот вечер больше.
Так вот чередой предстали тогда передо мной разные страны.
Ненасытным, хищным взором рыскал я по карте. Куда отправиться? Какую землю, какое море повидать перво-наперво? Каждая страна звала, простирая ко мне руки. Мир, слава Богу, велик, и что бы там ни говорили бездельники, жизнь человеческая долгая, времени повидать все страны и насладиться ими достаточно.
Начнем же с Греции!
Три месяца длилось мое паломничество в Грецию. Горы, острова, села, монастыри, побережье… До сих пор, столько лет спустя, когда я вспоминаю об этом, сердце мое бьется счастливо и беспокойно: велика радость путешествовать и видеть Грецию, радость и мука.
Я путешествовал по Греции, не спеша осматривая своими глазами и ощупывая своими руками то, чего не может увидеть и к чему не может прикоснуться отвлеченная мысль, – то, как сила соединяется с изяществом. Думаю, никогда и нигде больше на земле не соединялись столь органично эти две составляющие совершенства – Арес и Афродита, как в суровой и улыбающейся Греции. Пейзажи ее то суровы и надменны, то женственны и полны нежности, то серьезны и при этом жизнерадостны и сладкоречивы. Но над всеми ними пронесся дух, давший им посредством храма, мифа, героя подобающую душу. Поэтому тот, кто путешествует по Греции и обладает зрением, способным видеть, и разумом, способным мыслить, движется от одной духовной победы к другой в непрерывном волшебном единстве. Дух, – и в этом убеждаешься здесь, в Греции – это продолжение и высшее проявление материи, а миф – простое, синтетическое выражение действительности. Долгие годы шествовал дух по камням Греции, и теперь, куда ни пойдешь, всюду виден его божественный след.
Некоторые пейзажи Греции двуобразны, как двуобразно и вызываемое ими чувство. Гордость и нежность пребывают друг подле друга, дополняют друг друга и сочетаются друг с другом, как мужчина и женщина. Таковым двойственным источником нежности и суровости является Спарта. Прямо перед тобой встает ввысь непреклонный надменный и жестокий законодатель, пропастями обильный Тайгет, а внизу простирается плодородная и обворожительная равнина, лежащая у его ног, словно влюбленная женщина. С одной стороны – Тайгет, Синайская гора Греции, где безжалостный бог Нации провозглашает самые суровые заповеди: жизнь есть война, земля – стан боевой, победа – долг единственный. Презри сон и всяческие прикрасы, не смейся и не разговаривай, одна цель пред тобою – война. Воюй же! А с другой стороны, у ног Тайгета – Елена. В час ожесточения и презрения наслаждений земных дыхание Елены нежданно, словно лимонное дерево в цвету, кружит голову.
Не потому ли равнина Спарты так нежна и ласкова, не потому ли так пьяняще благоухают здесь олеандры, что очарование это исходит от любвеобильного, многоопытного тела Елены? И Эврот, конечно же, не обладал бы своей обворожительной негой, если бы не вливался, словно приток, в бессмертный миф о Елене. Ведь хорошо известно, что земля, моря, реки соединяются с дорогими нам великими именами и уже нераздельно с ними входят в сердца наши. Прогуливаясь по скромным берегам Эврота, чувствуешь, как твои волосы, твои руки, твои мысли проникаются благоуханием женщины – женщины воображаемой, но намного более реальной, намного более осязаемой, чем та женщина, которую ты любишь и к которой можешь прикоснуться. Мир сегодня утопает в крови, страсти кипят в аду нынешней анархии, а Елена, бессмертная и неприкосновенная, невозмутимо пребывает в ауре изумительных стихов, и время течет мимо, не касаясь ее.
Земля благоухала. Роса, повиснув на цветах лимонного дерева, играла на солнце. Неожиданно подул легкий ветерок, и цветущая ветка лимонного дерева окропила меня, ударив по лбу. Я вздрогнул, словно невидимая длань коснулась меня, и вся земля показалась мне Еленой, которая смеялась и плакала, едва выйдя из купели. Приподнимая расшитый лимонными цветами пеплос и прикрыв уста ладонью, неизменно обновляющаяся дева следовала за самым сильным из мужей, и когда она отрывала от земли снежнолодыжную ногу, ее закругленная окровавленная стопа сияла.
Кем была бы эта Елена, если бы над ней не пронеслось дыхание Гомера? Всего-навсего смазливой женщиной, как бесчисленное множество красавиц, прошедших некогда по земле и исчезнувших без следа. Ее похитили бы так, как еще и ныне зачастую похищают хорошеньких девушек в наших горных селениях. И даже если бы из-за этого похищения и вспыхнула война, все это – и война, и женщина, и кровопролитие, – все исчезло бы навсегда, если бы ко спасению того не простер свою длань Поэт. Поэту обязана своим спасением Елена. Гомеру обязана своим бессмертием и эта маленькая речушка Эврот. Всюду в воздухе Спарты разлита улыбка Елены. И еще: Елена вошла в нашу кровь, все мужчины причастились к ней, а все женщины и поныне отражают ее сияние. Елена стала любовным кличем. Проходя сквозь века, она пробуждает в каждом мужчине желание поцелуя и вечности, превращая в наших объятиях в Елену даже самую неприметную женщину.
Страсть принимает – возблагодарим за то царицу Спарты! – высокие благородные титулы, а таинственная ностальгия по неким исчезнувшим объятиям делает пребывающее в нас животное менее грубым. Мы плачем и кричим, а Елена бросает в наши кубки волшебное зелье, выпив которое мы забываем о боли. В руке у нее – цветок, запахом своим изгоняющий змей. Она прикасается к детям дурной наружности, и они становятся красивыми. Она скачет верхом на жертвенном козле, когда же стопа ее в развязанной сандалии касается земли, весь мир покрывается виноградом. Поэт Стесихор как-то в старости в одной из своих песен изрек о ней неподобающее слово и тут же лишился зрения. Тогда, раскаявшись, взял он трепетной рукой лиру, предстал пред эллинами
