Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Не по правде гласит преданье:

Не взошла ты на палубу судна,

Не плыла ты в Пергам Троянский.

Он зарыдал, простирая ввысь руки, и сразу же сквозь обильные слезы свет снизошел в глазницы его.

Наши предки праздновали Елении – состязания в красоте.

Воистину, земля – палестра, а Елена – подвиг, в жизни неисполнимый, быть может, и вовсе неосуществимый, быть может, призрак. Посвященным вверяли тайное предание, согласно которому под Троей ахейцы сражались не за настоящую Елену, потому как в Трое находился лишь призрак ее. Подлинная же Елена бежала в Египет, в божественный храм, недоступный даже дыханию человеческому. Кто знает: может быть, и мы сражаемся, рыдаем и гибнем здесь на земле только ради призрака Елены? И опять-таки, кто знает, – ведь оживали же в аиде тени, испившие живой крови! – неужели так никогда и не оживет тень Елены, столько тысячелетий пьющая столько крови? Неужели призрак так никогда и не воссоединится со своей плотью, дабы мы обняли когда-нибудь настоящее, жаркое тело – подлинную Елену?

Тайгет, Елена… Суровый воитель и его жена… Вдыхая благоухание Елены среди олеандров Эврота, я забылся, и мне стало стыдно. И вот однажды утром отправился я на Тайгет вдохнуть более мужественного воздуха.

Радость от пребывания в горах, благоухание сосны, раскаленные камни, парящие над головою соколы и неприступное одиночество укрепили душу мою. Восхождение длилось несколько часов подряд, я был счастлив. К полудню собрались черные тучи, глухо прокатились громовые раскаты. Я стал спускаться вниз, прыгая с камня на камень, чувствовал сзади приближение грозы и бежал, соревнуясь с нею, словно уходя от погони.

Вдруг сосны задрожали, все покрылось мраком, молнии засверкали вокруг: смерч настиг меня, и чтобы не сбросил меня в пропасть, я припал лицом к земле и ждал, закрыв глаза. Гора содрогалась до самого основания, две сосны рядом со мной раскололись и с грохотом рухнули. В воздухе запахло серой, и тут же разразилась буря. Ветер исчез, вода толстыми струями хлынула с неба. Тимьян, маслины, шалфей бурно источали благоухание под ударами ливня, вся гора дымилась.

Я встал на ноги и стал спускаться, радуясь воде, хлеставшей меня по рукам, лицу, волосам. Бог Низвергающийся в Потоках бросался со всей мощью на жену свою Землю, а Земля, задыхаясь, заливалась смехом и, разрываясь, принимала в себя влагу мужскую.

Вскоре небо прояснилось, бурное озарение миновало. Закуковала кукушка. Солнце клонилось к закату. Далеко внизу на возвышающемся над Мистрой холме я увидел омытый дождем лежащий в развалинах франкский замок Виллеардуэна. Небо стало все золотым и зеленым.

На следующий день я совершил паломничество туда, где за кипарисами и садами лежали Помпеи Эллады, – в Мистру. Эта священная гора, на которой родилась Новая Греция, полна всяческого волшебства, явного и тайного, способного ввести в искушение даже самую неподатливую душу.

Лимонные и апельсиновые деревья. Узкие извилистые улочки, на которых играют полуголые ребятишки. Идут за водой женщины. Девушки занимаются рукоделием, сидя под деревьями в цвету. Жизнь снова утвердилась на этой земле и снова пытается взойти и на вершину древней горы. Это первый – зеленый, обитаемый пояс Мистры.

Чуть дальше начинается пыльный, лишенный деревьев подъем, а за разрушенными домами встают изящные, опаленные солнцем церкви – Величавая, Соборная, Святых Феодоров, Владычья, Всевладычицы. Это второй – церквями украшенный пояс Мистры.

Мучимый жаждой вошел я в женскую обитель Всевладычицы в надежде, что монахини поднесут стакан воды. Сияющий двор, чистые, выбеленные кельи, покрытые вышитыми покрывалами кушетки. Монахини не замедлили выйти с приветствием. Одни из них были измучены ревматизмом, другие – молодые. Они необычайно бледны, потому как проводят дни свои в тяжком труде ради хлеба насущного, во бдениях и молитвах, постоянно недоедая. В свободное время, склонившись над рукоделием, они вышивают все те же, из поколения в поколение передающиеся узоры – крохотные кипарисики, крестики, горшки с гвоздиками, монастырские обители да розочки из алого шелка. Печаль стискивает сердце, видя, как они с гордостью разворачивают перед тобой свои вышивки, словно показывая свое приданое, и молча улыбаются при этом, а ты знаешь, что жениха для них нет.

В медово-зеленом свете вечера Всевладычица сияла, словно византийская пиксида из слоновой кости, с усердием и любовью изготовленная, дабы осенять собой мироточивое дыхание Богородицы. Сколько согласованности, мысли и изящества от краеугольного камня в основании и до любовного изгиба купола! Весь этот изящный храм жил и дышал спокойствием, словно исполненное тепла живое существо. Все – камни, резьба, росписи, монахини, – все жило здесь, словно органичные составляющие женской обители, рожденное все разом как-то в полдень единым творческим порывом.

Никогда не думал я, что византийские фрески могут содержать столько нежности, столько теплого человеческого понимания. До сих пор мне приходилось видеть только суровые образы аскетов, держащих во дланях пергамент с красными письменами и призывающих возненавидеть естество, бежать в пустыню и принять смерть ради спасения. И вдруг эти краски и необычайно нежные образы: добрый и улыбчивый Христос, въезжающий в Иерусалим на кротком ослике, следующие за ним ученики с пальмовыми ветвями в руках и народ, восторженно глядящий на них, словно на некое проплывающее мимо и тающее затем вдали облако… И медно-зеленый Ангел, представший передо мною во Владычьей церкви, – прекрасный, как эфеб, с повязанными широкой лентой кудрями, с порывистой поступью и крепким, совсем круглым коленом! Словно жених, устремившийся… Куда устремился он столь радостно и порывисто?

Вдруг тихо и нежно зазвонил колокол, призывая к бдению над Святой Плащаницей. Я вошел под теплые церковные своды. Посредине – скорбный одр, покрытый лимонным цветом, а поверх лимонного цвета – покойник, вечно умирающий и вечно воскресающий. Некогда имя его было Адонис, ныне – Христос. Вокруг – коленопреклоненные бледные женщины в черных одеждах, склонив головы над усопшим, оплакивали его. Вся церковь благоухала воском, словно улей. На память пришли другие жрицы – Пчелы в храме Артемиды Эфесской. Вспомнился и храм Аполлона в Дельфах, сооруженный из воска и птичьих перьев…

Вдруг женщины заголосили, сопровождая плач невыносимыми причитаниями. Я знал, что страдание человеческое воскресит Бога, но здесь, в царстве Елены, душа моя была совершенно не готова к скорби. Я вышел из храма, – было еще светло, – и стал подниматься вверх мимо лежащих в развалинах чертогов и рухнувших долу башен к каменному венцу на вершине холма – прославленному замку Виллеардуэна. Ворота замка были открыты, дворы его пусты. По грозившим обрушиться ступеням