По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Кончил Павлик далеко за полночь. Я взялся за письма и, спохватившись, что поздно, сказал:
— Что же, товарищи, ночь на дворе. Можно отдыхать.
Кто-то ответил:
— Какой отдых! Ночь — наш партизанский день.
И сразу несколько голосов попросили:
— Почитайте, товарищ командир. Почитайте вслух, что вам пишут из дому… А мы послушаем.
В мирной обстановке такая просьба показалась бы странной, а кое-кто, пожалуй, посчитал бы ее и неприличной. В самом деле, не странно ли читать кому-то, и тем более многим людям, письмо жены, матери или любимой девушки? Но среди партизан это стало обычаем. Больше того: это было неписаным законом. Письма читались коллективно, как документы, присланные с Большой земли. Да, они, и в самом деле, являлись немаловажными документами. Они открывали нам жизнь, мысли и чувства простых советских людей, от которых мы отрезаны линией фронта. Письма помогали нам в нашей борьбе. Чтение писем принимало характер политико-воспитательной работы.
Сейчас, может быть, кое-кто и поморщится, перечитывая простодушные пожелания, советы и наставления, скажет: общие фразы, лозунги. А подумайте серьезно, вспомните военные годы. Всем тогда жилось трудно, особенно тем, у кого опора семьи — кормилец — был на фронте или за линией фронта, но жалобы на трудности, лишения, если и попадались в письмах, составляли редчайшее исключение. Все знали, что воину ежеминутно приходится рисковать жизнью, но в письмах к родному, к самому дорогому человеку на первом месте стоял не совет беречь себя, а призыв бить врагов, гнать с родной земли захватчиков. Вот это и помогало нам, это и поддерживало. Поэтому и читали письма коллективно, и слушали их с таким волнением, вздыхали и комментировали по-своему.
…Среди писем, переданных мне Павликом, многие были написаны малознакомыми и даже совсем не знакомыми мне людьми. Вот одно из них, тронувшее меня своей детской бесхитростностью:
«Я учусь в одной школе с Вашими дочками. Нам учительница рассказывала, что Вы после двух с лишком лет нашли свою семью. Мой папа тоже был военным, служил в Западной Украине, и мы ничего не знаем о нем. Если что знаете, сообщите мне, Неле Смирновой».
Другое письмо прислала жена Ивана Кушнера, которого я знал еще в двадцатых годах по комсомольской работе в Старой Ушице. Он тоже был офицером, жена не имела о нем никаких сведений и надеялась, что я, может быть, знаю что-нибудь об Иване.
Писала еще женщина, познакомившаяся с моей семьей в Баланде. Ее муж — капитан — служил в Белостоке. С первого дня войны от него не было ни весточки, среди убитых и пленных он тоже не числился. Узнав, что я приехал в Баланду, женщина эта хотела встретиться со мной, но прибежала на вокзал, когда поезд, увозивший меня в Москву, уже отошел. Она просила написать, не слыхал ли я чего о ее муже.
Е. Кравцова разыскивала мужа, служившего на границе возле Бреста. Сын Поддубняка — офицера, который был в одной части со мной, разыскивал отца. И еще и еще запросы о пропавших без вести родных и близких. Я не успел за одну ночь перечитать и разобраться как следует во всех письмах, но и после, к сожалению, ни о ком из разыскиваемых не мог сообщить ничего определенного. Пришлось писать общие фразы о том, что в фашистском тылу очень много советских людей — партизан, и я, конечно, не могу знать их всех. Ждите. Не теряйте надежды. Но меня самого не могли утешить эти ответы. Тяжелым грузом ложились на душу письма, за каждым из которых стояла судьба пропавшего человека. Вот оно — народное горе!..
Пусть читатель не думает, что я был единственным счастливцем, получившим письма с Большой земли. Нет, конечно. Тот же самолет, на котором прилетели Демченко и Федоров, сбросил около пятисот писем. Но все остальные счастливцы успели прочитать свою корреспонденцию днем и даже обсудить ее с товарищами. Я же только что получил ее, поэтому и оказался в центре внимания.
Получено было около десятка писем на имя погибших наших товарищей — Мильтова, Данильченко и других. Их мы тоже прочитали, и на них тоже надо было дать ответ. Когда мы говорили об этих письмах, Есенков, числившийся на Большой земле пропавшим без вести, сделал несколько неожиданный вывод:
— Нет уж, я так и не буду писать домой, не буду тревожить нервы жене и детям. Один раз они меня похоронили, оплакали. Чтобы другой раз не пришлось оплакивать, буду молчать. А если живым останусь, сумею и сам вернуться. Лишняя радость лучше лишнего горя.
Да. И так слишком много горя ходило тогда по нашей земле. Почти всех коснулось невосполнимое, на всю жизнь незабываемое горе утраты любимых. Я не только встречался с ним на каждом шагу — я сам испытал его, и поэтому вдвойне дороги мне были письма жены и девочек. Я носил их с собой и в свободные минуты снова перечитывал, пытаясь по ним, по рассказам Павлика Демченко представить себе их жизнь до самых мельчайших мелочей. Если Нюся старалась не упоминать о тех трудностях, которые выпадали на их долю, то девочки по-детски откровенно рассказывали обо всем, даже о ценах на продукты. Дело прошлое, но мне и теперь горько вспомнить, что от самой Руды и до тех пор, пока я не выслал им денег, они почти не видали масла, потому что рыночная цена на него перевалила за тысячу рублей, а пособия они получали только триста рублей в месяц.
Демченко привез им подарки, посланные нашим центром, — одежду и продукты. Я не забыл первую ночь войны, когда они, спешно эвакуируясь из Руды, даже одеться не успели как следует. Теперь из письма Нюси мне было приятно узнать, что она получила полное военное обмундирование — новенькую шинель, сапоги, армейский ремень, а девочки — все, начиная от белья и кончая беретами. Тамара писала: «Папочка, когда приехал Павлик, привез подарки и три буханки хлеба, я на хлеб не смотрела, а кушала. Какой вкусный солдатский хлеб! Знаешь, папа, мы получали по 300 граммов хлеба, но я его съедала за один мах». Потом в письме рассказывалось о школьных
