По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Вместе со своим имуществом гитлеровцы грузят в машины и в эшелоны все то, что награбили, все, что можно увезти из покидаемого города. И даже жителей — взрослых, особенно мужчин, — они пытались отправить в Германию. Не только потому, что это — рабочая сила, но и потому, что это — «резервы для большевиков». Поняли, наконец-то поняли, что весь народ является нашими резервами… И советские люди, чтобы избежать фашистской кабалы, уходят из Ровно и других городов в леса, к партизанам.　

А вот фольксдойчи, бургомистры, старосты и прочие — те, кто служили у немцев, кто работали на них, кто предавали и продавали Родину, сами тянулись за своими отступающими хозяевами, надеясь найти у них защиту, спасение от народного суда. В начале отступления гитлеровцы действительно везли их с собой, кормили, обещали покровительство великой Германии. Оно и понятно: захватчики рассчитывали использовать предателей в другом месте и в другое время. Но по мере приближения к границе, по мере того как расчеты на «другое место» и «другое время» становились все несбыточнее, менялось и отношение хозяев к своим лакеям. Их только терпели, брезгливо морщились, отмахивались от них: «Вы своим изменили, а нам и подавно измените». А они продолжали тянуться целыми обозами рядом с эвакуируемыми учреждениями оккупантов. Не получая больше помощи, они принялись грабить население, отбирать продукты и лошадей. Они увеличивали беспорядок и панику в фашистском тылу. И, конечно, гитлеровцы при первом удобном случае бесцеремонно расправлялись со своими бывшими слугами.　

К партизанам сбежали от этих фашистских прихвостней два шофера и семь ездовых, и один из шоферов рассказал историю солидного «деятеля» из харьковского магистрата, которого он возил. «Деятель» снюхался с каким-то немецким «представителем» (должно быть, представителем одной из тех компаний, которые создавались　гитлеровцами для эксплуатации Украины), и вдвоем, помогая друг другу, они награбили много всякого добра. Когда Харьков начали эвакуировать, немец предложил своему харьковскому приятелю ехать к нему в Германию. Две машины с прицепами нагрузили они своей добычей и двинулись на запад, сопровождаемые специально выделенным конвоем. Об этом позаботился, конечно, немец — он был хозяином положения. Ехали как будто мирно, но в Цуманских лесах, на пустой дороге, немец распорядился остановить машины и безо всякого, казалось бы, повода застрелил харьковского «деятеля», его жену и дочь. Шоферам было приказано оттащить трупы подальше в лес. Этим и воспользовался рассказчик, чтобы убежать.　

— Для фашистов это нормальный случай, — резюмировал Бегма. — И не единичный. Волки грызутся за добычу. Звериный мир, звериная политика, звериные отношения… Но вы лучше послушайте, что сделали наши подпольщики в Ровно, в самом городе. Второго числа — немцы еще проспаться не успели после Нового года — раздались два взрыва в офицерской столовой. Сильные взрывы. Семьдесят офицеров и генералов было убито, да еще лестницу завалило взрывом. А над столовой гостиница. Жильцы — тоже офицеры и чиновники — перепугались, думают, что бомбежка. Бросились бежать — некуда, и давай прыгать со второго этажа прямо из окон. Тоже покалечились некоторые. И ведь вы знаете, кто был исполнителями? Женщины. Они работали в столовой. Одна — жена советского командира и мать троих детей, другая — учительница… Каково?　

В голосе Василия Андреевича звучало явное восхищение.　

После недолгой паузы он заговорил совсем иным тоном:　

— Может быть, это последний взрыв в Ровно. Переломный момент: мы прекращаем диверсии и начинаем охранять свое имущество — имущество, принадлежащее советскому народу, от фашистских диверсий. Не забывайте и вы этого. Скоро начнется освобождение Волыни. Немцы и на Волыни постараются разрушить все, чего не сумеют захватить с собой, постараются угнать в Германию всех, кто может воевать или работать…　

Во время этой встречи я передал Бегме несколько　больших пачек бумаги для газеты Ровенского обкома.　

— Лучше поздно, чем никогда, — сказал Василий Андреевич, и мне пришлось извиниться.　

Дело в том, что бумагу он просил у меня еще в декабре, и я тогда же дал распоряжение Сазонову достать, но Сазонов не постарался, не сумел и вместо бумаги (должно быть, затем, чтобы задобрить меня) прислал… муки и луку. Конечно, это тоже было нужно, но на луковице газеты не напечатаешь. И вот только сейчас, с опозданием недели на три, мы сумели выполнить просьбу обкома.　

* * *

На третий день с утра Перевышко сказал:　

— Ну, теперь мы у себя.　

И укатил вперед на своем мотоцикле.　

Действительно, мы были у себя. Наши заставы стояли в Городище, в Езерцах, а дальше, до Гривы, до Червища, простирались сплошные партизанские леса.　

Я присматривался к людям на заставах, к тому, как они встречают нас, как несут службу, и впечатление у меня оставалось неплохое. Когда Перевышко, успевший побывать на базе, снова примчался к нам, я напомнил ему разговор о дисциплине в первой бригаде:　

— Не так уж плоха у вас дисциплина. Попались вам пять горлодеров, и уж вы сами на себя наговариваете.　

…В половине дня мы были уже на базе Анищенко. Хомчук, выехавший сюда дней за десять до нас, успел подготовить все к нашему приезду. Довольно просторный рубленый дом занят был штабом бригады, домик поменьше предназначался для штаба соединения и радиоузла, обширная землянка — для комендантского взвода. Тут же неподалеку располагались санчасть, хозяйственные службы — пекарня, кухня, землянка для движка, который обслуживал радиоузел, и знаменитая колбасная Эвельсона.　

Места вокруг были знакомые, но я покинул их ровно полгода тому назад, и с тех пор многое изменилось. Не только выросли новые землянки и новые дома — в этих лесах появились новые отряды, новые лагеря — своеобразные партизанские городки. Всего в четырех километрах отсюда, на хуторе Лобное, располагался Федоров-Черниговский со всем штабом партизанского движения　

Волыни, отряды его стояли рядом с нашими отрядами. Кстати, хотя Алексей Федорович воевал теперь на Волыни, был секретарем Волынского обкома, но прозвище Черниговский так и осталось за ним.　

Немало новых людей, не знакомых мне, было и в отрядах первой бригады. Едва я подъехал к штабу, меня окружили старые и новые друзья. Первой подбежала Аллочка. В зимней одежде, в теплом платке, она показалась мне старше. А может быть, и в самом деле подросла немного за эти полгода. Но приветствовала она меня все с той же детской восторженностью:　

— Вот как хорошо, что вы приехали! Я буду у вас хозяйкой.　

— Нет, Аллочка, — ответил я, а самому стало немножко грустно. — Теперь уж не то время. Тебе