По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

— Я учусь. Пишу, читаю. У нас есть книжки.　

— Этого мало. Надо в настоящую школу. Поедешь на Большую землю.　

— А мама?　

— И мама поедет. — Я обернулся к Екатерине Георгиевне, которая была тут же, и добавил, здороваясь с ней: — Да, готовьтесь, собирайтесь. Будете восстанавливать разрушенное и отыскивать детей.　

Невозможно, да и ненужно перечислять всех, с кем мне пришлось дружески обниматься или впервые знакомиться в эти часы. И в памяти все не удержалось. Запомнился Павлик Демченко — тот самый хлопец, который, по поручению нашего центра, ездил к моей семье в Сибирь. Он подошел ко мне с туго набитой полевой сумкой.　

— Дядя Петя, письма!　

И как ни дороги мне были письма от родных, я вынужден был ответить:　

— Подожди. После побеседуем.　

Запомнился какой-то особенный, искоса, взгляд Конищука.　

— Что ты, Николай Парамонович, или не узнаешь? — спросил я, обнимая его.　

— Ни-и, — протянул он, — яким поихав, таким приихав. — И в голосе его мне почудилась нотка не то разочарования, не то укоризны.　

— Как это?.. А десантка? — похвалился я новым обмундированием.　

— Тю!.. Десантка!.. А мы-то думали!..　

— Что вы думали? Вы думали, что я вырасту на полметра?　

Кто-то засмеялся, а Николай Парамонович только рукой махнул.　

— И то вже гарно, що вернувся — не забув до нас дороги.　

Подошел человек в полном обмундировании десантника, высокий, ладно сложенный, со строгой выправкой явного кадровика и с хорошей улыбкой на широком русском лиде.　

— Майор Федоров, командир спецотряда.　

— Знаю. Слышал.　

Я, и в самом деле, знал уже, что Николай Петрович Федоров перелетел линию фронта на том же самолете, что и Павлик Демченко, и приземлился в Езерецких лесах, чтобы во главе спецотряда двинуться дальше на запад. По моему приказанию Анищенко подобрал ему людей. Но видел я его впервые и тут же, почти на ходу, побеседовал с ним несколько подробнее, чем с другими, чтобы хоть в общих чертах иметь представление о новом нашем командире.　

Он был действительно кадровым офицером: в начале войны, не успев закончить Военную академию имени Фрунзе, ушел на фронт. В 1942 году его перебросили в тыл врага к старому нашему знакомому Кеймаху, заместителем. А несколько позднее он явился одним из организаторов уничтожения небезызвестного Кубе, рейхскомиссара Белоруссии. Потом ему присвоили за это звание Героя Советского Союза, но в то время, когда я познакомился с ним, он был еще просто майор Федоров — третий Федоров среди партизанских командиров, или «наш Федоров», как окрестили его в первой бригаде.　

И еще запомнилась чудесная встреча, удивившая и обрадовавшая меня в этот день. Из радиоузла вышел Голубов! Тот самый радист Голубов, что, как мы все думали, сгорел в самолете во время наших неудачных попыток перелететь линию фронта. Я не сразу поверил, что это он.　

— Костя! Жив! Какими судьбами? Не сгорел?　

Вопросы, конечно, странные, но он не удивился и обрадовался не меньше меня. Он, и в самом деле, горел, и ожоги остались, и даже на лице он показывал мне какие-то пятна. Горел — и не сгорел.　

Летели они благополучно, уходили от преследовавших самолет прожекторов и были уже недалеко от цели. Что случилось — зенитный снаряд попал или что-нибудь в моторе произошло — Голубов так и не понял. Страшный треск — и сразу огонь заполыхал внутри кабины. «Горим!» — крикнул бортмеханик. Командир приказал взять парашюты и прыгать. На Голубове парашют был уже надет, но вещевой мешок лежал в стороне. Пока он к нему подбежал, почувствовал, что и его самого охватило пламя. Бросился в люк. Ветром сбило огонь с его одежды. Парашют раскрылся.　

Голубов видел, как пылающий самолет, падая, прорезал ночную темень, слышал взрыв. А потом парашют его зацепился за вершины деревьев. Спускаясь на землю, радист вывихнул себе ногу. Скрывался в лесу, сам себе вправил вывихнутый сустав, сунув ногу между двумя рядом стоящими стволами. Пастухи, встреченные в лесу, дали ему хлеба, показали дорогу. Шел на восток, переплыл на бревне холодный осенний Днепр, перебрался через линию фронта. Вот уж действительно прошел человек и огонь, и воду — и остался жив.　

* * *

Все эти разговоры и встречи промелькнули, как в калейдоскопе, и не заняли много времени. Было некогда. Еще утром, с дороги, я радировал Анищенко, чтобы он собрал к моему приезду командиров тех отрядов, которые расположены неподалеку от штаба бригады. Часть их я застал уже в штабе, остальные подъехали в течение какого-нибудь часа, и совещание началось.　

Прежде всего надо было выяснить, как идет реорганизация. Я знал, что в отрядах проведено «сокращение штатов», сотни партизан переданы в распоряжение Ровенского и Волынского штабов, цивильные лагеря ликвидированы, многие, очень многие люди отправлены через линию фронта. Но это еще не все. Реорганизация, строго говоря, не закончилась. Нам придется еще переправлять людей на Большую землю, передавать наших товарищей　Федорову и Бегме для восстановления советской власти в этих районах. А местные жители, вероятно, все останутся здесь. Кроме того, значительная часть партизан-поляков войдет в специальный польский отряд, который формирует Бегма. Макс, назначенный командиром этого отряда, уже перешел в Ровенский штаб, и ему — нашему старому соратнику — мы, конечно, подберем лучших бойцов. Так вот и пойдет у нас перестройка, и надо добиться, чтобы она не мешала нашей повседневной работе.　

Совещание не затянулось, но окончилось оно все же поздно вечером, и только тогда почувствовал я, что могу спокойно заняться своими личными делами. Павлик Демченко дожидался меня в соседней комнате. Ему тоже не терпелось рассказать мне, что он видел и слышал в Тулуне, открыть передо мной свою сумку с письмами. И вот она расстегнута. Какое в ней богатство! Больше двадцати писем на мое имя, посылочка от московских друзей, да еще фотографии. Прежде всего я набросился на фотографии. Все они были групповые, но сколько родных, дорогих лиц увидел я на них. Вот среди женщин в белом — Нюся. У нее такая же, как у других, косынка, но ведь эта косынка накинута на ее волосы! Она немного похудела — ну, еще бы! — сколько ей пришлось пережить. А губы — все те же, и все те же устремленные на меня глаза. Думала ли она, глядя в объектив аппарата, что глядит на меня? Думала ли она, что так вот странно — через фотографию — мы еще раз увидимся? На таком далеком расстоянии… Ведь с самого начала войны я вижу ее в первый раз!.. Туда бы — к ним! Обнять. Приласкать. Утешить…　

Комната была полна.