По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Такое пробуждение больше похоже на внезапно навалившийся страшный сон. Вчера был мир, сегодня — война. Белая палата, слабость, сознание полной беспомощности. Кажется, не может быть ничего хуже… Но у Екатерины Георгиевны не это было первой мыслью. Прежде всего она подумала об Устилуге, на который, конечно, падает еще больше снарядов и где в маленьком домике вся ее семья, все самое дорогое в жизни. Муж — ведь он коммунист — должен сражаться. А куда пойдут, куда побегут дети, разбуженные войной? Самая старшая — Лена, двенадцати лет, Аллочке еще десяти нет, а Толе, смешному веселому мальчику, всего-навсего два годика… А может быть, снаряд упал прямо на домик… Нет, об этом нельзя было думать!..　

В маленьком домике в Устилуге действительно было страшно. Девочки проснулись от грохота, увидели вспышки за окнами. Алла спросила:　

— Это гроза?　

Стены вздрагивали. Маленький Толик заплакал, и Лена взяла его на руки. Алла бросилась к отцу. Он был уже одет.　

— Папочка, это гроза?　

Он не успел ответить. Стены вздрогнули еще сильнее, и стекла посыпались из окон. В грозу этого не бывает… В полном смятении Алла снова бросилась в детскую, схватила что-то. А в это время разорвавшийся рядом снаряд сорвал с домика крышу. Свет потух. Комнаты наполнились дымом.　

Так и не успев одеться, Алла выскочила на улицу. Весь город был в огне, земля качалась. Если взрослые теряли голову, что же можно требовать от десятилетней девочки? Она все еще не могла понять, что творится вокруг. Ей казалось, что страшная гроза бушует над миром. И вдруг вспомнилось: кто-то из старших говорил, будто бы волосы притягивают молнию. Может быть, тогда она и не поверила, но сейчас ее испугали собственные растрепавшиеся, ничем не покрытые косы. Они притянут молнию! В руках у нее — она только сейчас заметила — рейтузы, случайно захваченные в детской. Ими она и накрылась вместо шапки. Так, наверное, лучше… И вдруг взметнувшийся прямо перед глазами клубок ослепительного огня заставил ее упасть на мостовую…　

Опять вскочила… Бежать! Бежать!.. Прямо так — босиком, в одной рубашке, с рейтузами, повязанными на голове.　

…А в больнице бледные, растерянные санитарки старались успокоить пациентов неуверенными, невпопад сказанными фразами. Они и сами еще ничего не знали… Появились, захлопотали врачи, раньше времени поднятые канонадой… Позднее начали приходить беженцы пограничных селений. Из Устилуга немногим удалось добраться, остальных перехватили прорвавшиеся через линию нашей обороны фашисты. Молодая, едва знакомая Екатерине Георгиевне женщина привела к ней девочку в чужом платье.　

— Это ваша?　

— Нет.　

И вдруг эта девочка диким, но таким родным голосом закричала:　

— Мама!　

Тогда только мать узнала ее.　

— Доченька!.. Живая!.. Да ты вся дрожишь!.. Ну что?.. Ну ничего!.. Ну успокойся!..　

Но сама Екатерина Георгиевна не могла успокоиться.　

— А где Лена?.. А что Толя?..　

— Они тоже убежали. Их на машину посадили. Мне Иванютиха сказала. Мамочка, ты не бойся.　

Обеим было страшно, но обе старались делать вид, что не боятся, прятали друг от друга слезы.　

Лена и Толя так и не нашлись, неизвестно даже было, живы ли они. Алла осталась в больнице. Она уже знала, что отец убит, но скрывала это от матери. А мать догадалась об этом, но тоже не говорила о муже. Пожалуй, это было самое трудное время в ее жизни. Все у нее было, и вот в течение дня — нет, в течение нескольких часов — не осталось ни дома, ни мужа, никаких средств к существованию, а из детей — одна только Аллочка. Ночами во время бессонницы приходили иногда несуразные мысли: «Да стоит ли жить? И хватит ли силы — жить?» Но сразу вспоминалось: «А как же Аллочка? Как она останется одна в такое страшное время? Кто ей поможет? Кто ее защитит?» Это поддерживало, придавало мужество, рождало тяжелый и пока еще бессильный гнев против черной своры, ворвавшейся в нашу светлую страну.　

Через три дня фашисты заняли Владимир-Волынский, а еще через день больницу превратили в военный　госпиталь, выбросив всех больных на улицу. Екатерину Георгиевну врачи перевели в роддом, и это было к лучшему: здесь не знали, кто она такая, не знали, что для этой больной специально прилетал из Киева знаменитый хирург.　

Фашисты не заботились о роддоме, а только терпели его. Все дефицитные медикаменты отобрали для госпиталя, продуктами снабжали такими, что их зачастую и есть нельзя было. Больные питались очень плохо. Кое-что доставала Алла, а когда ничего не удавалось достать, мать с дочерью просто пили кипяток из жестяных кружек.　

С благодарностью вспоминала Екатерина Георгиевна больничных работников, начиная со старшего врача роддома Ойдера и кончая санитаркой. Они не только лечили больную, но заботились и об Аллочке: одели ее, поставили ей койку в палате, чтобы она могла ухаживать за матерью. А ухаживать надо было долго: тромбофлебит — осложнение после операции — на три месяца приковал Екатерину Георгиевну к постели. Ойдер добывал для нее такие лекарства, которых теперь не полагалось давать русским больным, и в конце сентября поднял свою пациентку на ноги.　

Вышла она на улицу вместе с Аллой.　

— Куда мы теперь пойдем, дочка? Свет большой, а деваться некуда.　

— Домой.　

— А может быть, наш дом сгорел… Да и как еще нас там встретят?　

В самом деле, все соседи знали Екатерину Георгиевну, знали, что она не просто «советка», а коммунистка, жена чекиста, старшего оперуполномоченного НКВД. Одно это являлось в глазах гитлеровцев таким серьезным преступлением, что возвращаться в Устилуг было, по меньшей мере, рискованно. И все-таки пришлось. Попутная подвода довезла их до городка, а там их приютила соседка — Евгения Васильевна Дембровская, полька по происхождению, жена рабочего с мельницы. И не только приютила: эта великодушная женщина, понимая, что ее новой жилице надо скрываться от фашистов, сама выхлопотала для нее новый паспорт, сама оформила прописку, добыла хлебные карточки.　

Екатерина Георгиевна старалась быть незаметной. Ходить ей было еще трудно, и она почти не появлялась на улицах. И все-таки соседи и соседки видели и узнавали ее. Дембровская предупреждала, чтобы они никому не рассказывали об этом, но разве можно поручиться за каждого? Ведь городок-то маленький, все в нем на виду. Так и жили в постоянных опасениях — как бы не проведали фашисты. К счастью, в январе 1942 года Екатерина Георгиевна встретилась с пожилой крестьянкой Ксенией Батоговской, хорошо знавшей когда-то ее мужа. Это