По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Это понравилось и хозяевам, и гостям, а у партизан, словно гора с плеч свалилась, словно дышать стало легче от этого застольного демократизма.　

Первый тост, конечно, — за именинника. Потом за дружбу советского и польского народов. И вот тут в руках у хозяина появился тот самый аккуратно сложенный газетный листок, который я передал пану Ромеку.　

— Прошу внимания…　

Мгновенно, как по щучьему велению, застольное веселье сменилось торжественным молчанием. Поляки встали и вытянулись, как солдаты на параде. Для нас это было неожиданно, но мы тоже встали. Так — стоя — и слушали.　

Подняли бокалы за договор.　

— Hex жие!　

Заговорили о договоре. Нам бы хотелось говорить конкретнее, ближе к делу, хотелось узнать, чем и как смогут помочь нам польские интеллигенты. Но пан Ромек предупредил, что среди гостей есть кто-то, кого «не приглашали», и мы были осторожны. Больше слушали, чем говорили, выясняли настроения этих людей.　

Ведь мы никакого представления о них не имели. Уловив слова: «у нас в школе», догадывались, что говорит учитель; услышав фразу об опоздавшем поезде, понимали, что это железнодорожник. А остальные?.. Один только, в черной сутане, сидевший напротив меня, не вызывал никаких сомнений — ксендз. Худой, длинноносый, он словно прощупывал всех своими черными глазками из-под полуопущенных век. И мне показалось, что он поглядывает на пана Ромека чаще, чем на других, и что пан Ромек всем своим существом, даже отвернувшись, чувствует его взгляды.　

После прочтения договора, пан Ромек незаметно кивнул мне головой и с рюмкой в руках подошел к ксендзу. Чокнулись, ксендз поглядел на меня, а Ромек снова кивнул мне с полуулыбкой.　

— Какую вы представляете себе Польшу после войны? — спросил ксендз, сверля меня глазками.　

— Конечно, свободную, независимую и самостоятельную, — ответил я, поднимая рюмку.　

Ему, очевидно, было мало этого. Криво улыбаясь, он хотел что-то возразить, но Ромек опередил его:　

— Раньше надо германа выгнать, а там видно будет, — сказал он, и эти слова тоже не понравились ксендзу.　

Да, его преподобие определенно недоволен чем-то: то ли нашим вторжением на именинный банкет, то ли договором, то ли разговорами вокруг него. А может быть, ему не понравилась ведущая роль в этих разговорах пана Ромека — ведь ксендзы привыкли сами верховодить во всем. Не знаю. Я видел, что он был явно не в своей тарелке, а пан Ромек — явно в центре внимания. Он как бы управлял беседой о договоре.　

В центре внимания оказался и наш Макс. Его свободные манеры, быстрые реплики, легкие и меткие шутки　имели неизменный успех. Да и внешность его, и костюм, о котором мы столько хлопотали, произвели должное впечатление. В таком виде, с такими манерами — хоть на дипломатический прием поезжай. На него и мужчины поглядывали одобрительно, а уж о женщинах и говорить не приходится.　

Беседа затянулась. Смертельно хотелось курить, но завертывать козью ножку и дымить вонючим самосадом в таком изысканном обществе было невозможно. И мы терпели, ожидая окончания ужина — тогда по очереди будем выбегать во двор, чтобы насладиться несколькими глотками нашего партизанского горлодера.　

Но судьба послала нам еще одно испытание. После ужина начались танцы. Тут только я спохватился, что, подбирая делегацию, не подумал об этом. Кто из наших ребят умеет танцевать? Вот певучими волнами наплывает какой-то старинный вальс, начинают кружиться пары, а они, словно сговорились, отнекиваются. У одного болит нога — растер, у другого еще не зажила рана, у третьего тоже что-то с ногой. Три четверти нашей делегации вдруг оказались хромоногими. Я и сам с таким же смущением бормотал, что вот, мол, нога… не могу…　

— А как же вы на лошади ездите — ведь больно? — сочувственно спросила меня не в меру наивная пани.　

— Терплю, ничего не поделаешь.　

А самому сквозь землю хотелось провалиться под ее удивленным взглядом. Вот когда ругнул я свою молодость. Тогда, в начале двадцатых годов, мы рьяно выступали против танцев, считая их мещанством, буржуазным пережитком, чуть ли не контрреволюцией. С детства мать твердила мне, что надо все уметь, но не все делать. Мог ли я предполагать, что это относится и к танцам?　

В общем, пришлось краснеть и за себя и за товарищей. Но зато Макс, Картухин, Василенко и еще двое поддержали партизанскую честь. Им отдыху не давали, и приятно было на них посмотреть. Особенно порадовал меня Василенко. Я и не ожидал, что этот гармонист, частушечник и лихой исполнитель народных плясок способен к таким мягким и легким движениям.　

Мы, не умеющие танцевать, жались к стенам и перекидывались редкими фразами с нетанцующими польскими старичками. Одна пожилая дама спросила меня между прочим:　

— Бринский — ведь это польская фамилия? Вы, значит, поляк?　

— Какая разница? — ответил я. — У всех славян сейчас общее дело и общий враг. Поэтому и заключен договор.　

— Да, да, общее дело, — согласилась она, и стоявшие рядом поляки одобрительно закивали головами.　

Да, они сочувствовали договору, сочувствовали нашей борьбе, понимали общность наших интересов. Мы убедились в этом. Таков был главный итог встречи партизан с польской интеллигенцией. Но поговорить о работе, о той конкретной помощи, которую могут нам оказать эти люди, мы так и не смогли — помешал гость, которого не приглашали. Может быть, это и был ксендз? Он тоже будто бы сочувствовал нам, но я не мог поверить кривой улыбке его тонких губ и слишком острым, слишком быстрым глазкам. Такими я представляю себе иезуитов. Он, кажется, ни словечка не пропустил из застольных разговоров и всегда успевал бросить какую-нибудь многозначительную реплику. И чувствовалось, что к его словам прислушиваются. Досадно было, что такие культурные и умные люди остаются под влиянием хитрого и лживого старика в сутане.　

Когда мы покинули этот дом, Василенко мрачно сказал:　

— Ни одно совещание, ни одна встреча с поляками не проходит без ксендза. Неужели они не могут избавиться от этих опекунов? Душу разъедают. Хуже ржавчины. Поймут ли они когда-нибудь?　

А я вспомнил про Панасюка, который засылал к нам шпионов из Ковеля, и спросил «начальника бдительности»:　

— Вы все еще ищите Панасюка?　

— Ищу.　

* * *　

Это было зимой. А в марте в майонток пана Ромека явилась в поисках убежища целая семья расстрелянного польского патриота — вдова, дочь и сын. Пан Ромек не знал их, да и с расстрелянным не был знаком, а неожиданные гости не принесли с собой никакого письма, никакой рекомендации, просто сослались на какого-то ксендза, знакомого