По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Ясно, что задавать такие вопросы гостям, хотя и непрошеным, хозяин не мог, но сомнениями своими он поделился с нами. И вместе мы решили перевести этих беженцев (для их же безопасности, как мы им сказали) в Серхов, к пани Михайловской, о которой я уже упоминал. Тут они будут под нашей защитой и под нашим наблюдением. Последнее было особенно важно — сомнения пана Ромека переросли у нас в подозрения, когда мы познакомились с этой семьей. Интересная дама тридцати семи лет, пышнотелая девятнадцатилетняя девица и рослый семнадцатилетний парень совсем не похожи были на гонимых и преследуемых. Они рассказывали об ужасах и бедствиях, но в глубине их глаз, в поведении, в манерах мы не видели ничего такого, что говорило бы о пережитых ими испытаниях.　

Мы вели наблюдение за ними и долго не могли заметить ничего, что оправдало бы наши подозрения.　

А в апреле гестапо арестовало руководителей подпольной польской организации Маневичского и Колковского районов, тех самых, которые присутствовали на памятном именинном банкете. Это было неожиданно. Несмотря на все наши старания, освободить их не удалось — не помогли ни марки, ни доллары, ни золото.　

— Крепко сели, — сказали нам наши ковельские друзья. — Кто-то сообщил в гестапо такие подробности, которые могут знать только участники этих подпольных дел.　

В конце апреля появились новые доказательства того, что среди нас или рядом с нами опять орудуют агенты врага. Немцы точно знали расположение наших баз, бомбили, обстреливали их, засыпали провокационными листовками.　

Кто же? Вполне естественно, что подозрения, которые мы питали к семье беженцев, усилились. Василенко и пан Ромек много приложили стараний, хитрости и в конце концов добыли неопровержимые доказательства, что семья эта — не семья и беженцы — не беженцы. Это были шпионы международного класса, работавшие на　германскую разведку во многих странах. Мне невольно подумалось: если уж их из дипломатических салонов перебросили в партизанские леса, значит, мы насолили гитлеровцам.　

Донесения свои они адресовали тому же самому Панасюку. Ох уж этот Панасюк! Неизвестный нам, скрывающийся где-то в недрах ковельского гестапо, он, должно быть, только о нас и думал. Мы не могли его нащупать, но один за другим проникали к нам его агенты. Поймали Тимонина, поймали Гейнца, разоблачили эту вот самозванную семью, и уж, наверно, на смену ей новые шпионы пробираются к нашему лагерю или втираются в доверие к нашим людям.　

— Да, так оно и будет, — мрачно заявил Василенко, — пока мы не доберемся до самого Панасюка. Надо давить гадину в ее гнезде.　

И как бы в ответ на его мрачное предсказание, от наших ковельских подпольщиков снова пришли тревожные вести: гестапо продолжает получать подробнейшую информацию о партизанах. Такую информацию не может давать человек со стороны, да и не всякий рядовой партизан сумеет собрать такие сведения.　

Опять Панасюк подослал кого-то!.. А может быть, этот «кто-то» и раньше сидел рядом с нами, и мы не замечали его, как не замечаем сейчас? Страшная мысль! Но, судя по осведомленности, шпион близок к нашему партизанскому штабу. Кто же он? Ведь у нас все на виду.　

Когда мы говорили об этом, Анищенко неожиданно для всех предположил:　

— А может быть, это пан Ромек? Не люблю таких временных союзников.　

— Ну, что ты! — возразил Магомет. — Ведь эту немецкую семью он сам разоблачил, и все выполняет, и все время с нами.　

— То-то и есть, что с нами. Здесь у него все на виду, а там он со всеми фашистскими начальниками целуется. А семья — ну, что же семья — для укрепления авторитета… Может быть, он и поляков-то сам посадил. Положение изменилось. Он ведь договору подчинялся, а теперь…　

Заспорили.　

А положение за последнее время действительно изменилось. Усложнились наши взаимоотношения с поляками. В апреле 1943 года фашисты подняли шумиху о так называемом Катынском деле: будто бы в Катынском лесу на Смоленщине обнаружены могилы расстрелянных большевиками польских офицеров. Это была явная провокация, рассчитанная на то, чтобы расколоть единство славянских народов, но правительство Сикорского подхватило эту провокацию, официальные польские газеты выступили с нелепыми обвинениями в адрес Советского правительства. Советско-польский договор был разорван. Реакционные польские организации, вроде Армии Крайовой, которые вели до сих пор обманную соглашательскую политику, открыто объединились с профашистскими бандитами из Народовых Сил Збройных. Они уже обстреливали наши отряды, выдавали наших подпольщиков. Правда, польский народ и трудовая польская интеллигенция оставались нашими друзьями. Но кто мог поручиться за пана Ромека? Ведь он помещик, поклонник и родственник самого Сикорского.　

Об этом мы и спорили в штабе бригады. Единомышленники Анищенко предлагали даже решительные меры:　

— В расход такого союзника!　

Но остальные не соглашались. Магомет, отстаивая пана Ромека, приводил убедительные доводы. И мне не хотелось верить, что так быстро отшатнулся от нас союзник, проверенный во многих делах.　

Василенко молчал, и я, раздраженный его молчанием в таком трудном разговоре, спросил:　

— Ну, а вы как смотрите на это дело?　

— Я думаю… — Он помолчал немного. — Я думаю…　

— Да что же вы, додумаетесь когда-нибудь?　

А он опять:　

— Я думаю… — И словно ему трудно было говорить. — Мы выясним это с вами, дядя Петя.　

Так ничего и не решили, а когда все ушли, «начальник бдительности» вдруг возвратился.　

— Я думаю вот что, дядя Петя, я думаю про Целлермейера. Сведения, которые попали в гестапо, у него всегда под рукой, а пан Ромек только случайно кое-что слышит. И заявление есть на Целлермейера. Вот.　

Я взял у Василенко бумагу и тут же начал читать торопливые разбегающиеся строки. В них говорилось, что майор Целлермейер командовал батальоном во Владимир-Волынском лагере военнопленных, что он выслуживался перед гитлеровцами, был жесток с подчиненными и, наконец, что сам он из немцев. Обвинения серьезные, но я уже слышал их и расследовал дело Целлермейера. Он не отрицал обвинений: действительно командовал, действительно добился доверия лагерного начальства и бывал груб с подчиненными. Без этого не обойтись. И это делалось по заданию подпольной группы для того, чтобы облегчить участь наших людей, попавших в лагерь. Полковник Григорьев, являвшийся одним из руководителей этой подпольной организации, подтвердил его слова и добавил, что через Целлермейера шла связь с подпольщиками вне лагеря, что лагерную организацию он, пользуясь своим положением, сумел уберечь от провокаторов и предателей, что