История Майты - Марио Варгас Льоса

Потом дискуссия свернула к поведению Троцкого во время кронштадтских событий. Медардо и Анатолио вспомнили, что он в своей «Истории революции» оправдывает как меньшее зло подавление мятежа, который объективно был контрреволюционным деянием и сыграл на руку русским белогвардейцам и мировому империализму. Однако Майта был уверен, что Троцкий вскоре пересмотрел свое мнение и, внеся поправку, разъяснил, что сам он не имел отношения к репрессиям, обрушившимся на моряков, и что это было исключительно делом рук Петросовета во главе с Зиновьевым. Более того, он указал, что уничтожение мятежных кронштадтцев, произошедшее в пору правления Ленина, стало предшественником антипролетарских злодеяний, совершенных бюрократическим сталинским режимом. И вслед за тем дискуссия, приняв неожиданный оборот, перешла в спор о том, хорошо ли работы Троцкого были переведены на испанский, – и угасла.

– Нет смысла голосовать по этому вопросу, – сказал Майта. – Мы придем к соглашению, если сумеем сблизить наши исходные позиции. Хоть это и маловероятно, но признаю, что Вальехос мог получить задание внедриться в нашу организацию или совершить какую-либо провокацию. С другой стороны, как сказал товарищ Хасинто, мы не должны отказываться от возможности перетянуть на нашу сторону молодого военного. Вот что я предлагаю. Я вступлю с ним в контакт, прощупаю, посмотрю, чем его можно привлечь. Разумеется, не сообщая ему никаких сведений о партии. Если вдруг почую что-либо подозрительное – немедленно оборву связь. А если нет, решим, как с ним быть дальше, уже по ходу дела.

То ли потому, что все устали, то ли слова его показались убедительными, но предложение было принято. Увидев, как четыре головы согласно кивнули, он обрадовался – можно будет купить сигарет и покурить.

– Во всяком случае, – говорит Мойзес, – если он и переживал кризисы, то скрывал их очень искусно. Я всегда завидовал той уверенности, с какой он делал все. Не только в РРП (Т). А еще раньше, когда он был московит или априст.

– Ну, и как же тогда объяснить все эти метания? Менялись идеологические убеждения? Или по каким-то психологическим причинам?

– Скорее уж, по моральным, – уточняет Мойзес. – Хотя если речь идет о Майте, то говорить о морали – нелепо. Тебе не кажется, а?

Лукавый огонек вспыхивает в его глазах. Он ждет только намека, чтобы свернуть в сторону злословия и сплетен.

– Абсолютно не кажется, – говорю я убежденно. – Всегда подозревал, что в подоплеке всех его метаний была не идеология, а скорее этика. Или, может быть, какие-то чувства… эмоции.

– Искал совершенства… незапятнанных риз… – улыбается Мойзес. – Он же в детстве был истовым католиком. Даже посадил себя на голодный паек, чтобы понять, как живется беднякам. Ты знал об этом? Оттуда, наверное, все и пошло. Когда в политике стремишься к чистоте, уходишь от действительности.

Он молча рассматривает меня, покуда официант подает кофе. Многие посетители уже покинули «Коста-Верде», в том числе – и важный господин в сопровождении своих автоматчиков, и, кроме рокота прибоя, слева от волнорезов Барранкильи доносятся голоса нескольких серфингистов, которые сидят на своих досках, как спешенные кавалеристы. «Атаковать со стороны моря – проще всего, – говорит кто-то. – Пляж совсем не защищен. Надо бы предупредить администратора».

– А что это ты так интересуешься Майтой? – спрашивает Мойзес, осторожно, кончиком языка, пробуя, не слишком ли горяч кофе. – Из всех революционеров, встречавшихся мне за эти годы, он был самым, что называется, мутным.

– Сам не знаю… Есть в нем что-то такое, что привлекает меня к нему сильней, чем к остальным. Какое-то обещание грядущего, какое-то предвестие того, о чем никто и не подозревал, пока оно не пришло.

Я не знаю, что добавить к этому. Если бы мог, разъяснил бы, но сейчас понимаю лишь, что история Майты – это то, что я хочу знать и додумывать с максимально возможной энергией. Я мог бы доказать Мойзесу, что по причинам моральным, социальным, идеологическим нет ничего важней этой истории, которая должна быть рассказана безотлагательно. Но все это будет ложью. А истина – в том, что я не знаю, почему история Майты так занимает меня, так волнует.

– А вот я, кажется, знаю, – отвечает мне Мойзес. – Потому что до триумфа Кубинской революции она была первой. До этого события, разделившего левый фронт надвое.

Может быть, он и прав, может быть, все дело в том, что их авантюра была предтечей, предвестием. Истина в том, что она открыла новую эру в Перу, нечто такое, о чем ни Майта, ни Вальехос даже не догадывались в тот миг. Но, возможно, весь этот исторический контекст был всего лишь декорацией, а та сила, которая смутно влекла меня, состояла из жути, маргинальности, мятежного духа, бредовых идей, чрезмерности, объединенных в том эпизоде, где главную роль сыграл мой одноклассник.

– Военный с прогрессивными взглядами? Неужели подобное встречается в природе? – сострил товарищ Медардо. – Апристы с ног сбились, отыскивая такого – того, кто сделал бы революцию и открыл им двери во дворец. Они уже состарились, а все никак не найдут. Хочешь, чтоб и с нами такое случилось?

– С нами не случится, – улыбнулся Майта. – Потому что мы собираемся устроить не военный путч, а революцию. Так что не беспокойся, товарищ.

– Да, я беспокоюсь, – сказал товарищ Хасинто. – Но беспокоюсь о более приземленных делах. Товарищ Карлос заплатил за аренду? Старушка не устроит нам новую выволочку?

Собрание окончилось, и, поскольку они всегда уходили порознь, первыми вышли Анатолио и Хоакин. Остальные покинули гараж спустя несколько минут. Майта улыбнулся, вспомнив. Когда-то крайне некстати, в самый разгар жаркой дискуссии об аграрной реформе, проведенной в Боливии Национально-революционным движением, явилась старушка. И все замерли в ошеломлении, словно на пороге, опираясь на металлическую трость, возникло не хрупкое сгорбленное седовласое существо, а полицейский агент.

– Добрый вечер, сеньора Бломберг, – пришел в себя товарищ Карлос. – Какой сюрприз.

– Почему без стука? – с негодованием вопросил товарищ Хасинто.

– Мне некогда стучать в двери моего собственного гаража, – с обидой отвечала сеньора Бломберг. – Мы же договорились, что платить будете первого числа. И что?

– Задержались немножко из-за того, что банки бастуют. – Товарищ Карлос, выступив вперед, попытался загородить собой трех бородатых мужчин на плакате и кипы газет. – Вот он, ваш чек, ждет вас как миленький.

При виде конверта, который товарищ Карлос достал из кармана, сеньора Бломберг сменила гнев на милость. Внимательно осмотрела чек, кивнула и удалилась, бормоча насчет того, чтобы впредь не задерживали, не по годам ей пороги обивать, должников обходить. А на тех напал неудержимый смех, и, позабыв о продолжении дискуссии, они принялись гадать – увидела ли старушка Маркса, Ленина и Троцкого? И, если бы узнала их, позвала бы